С сегодняшнего дня пускают посетителей, и с утра уже у моей кровати рыдала мать. Говорила, что хотел приехать брат, но ему не так-то просто вырваться, я это прекрасно знаю, поэтому и в мыслях нет обижаться. А больше я никого не жду. Поэтому когда открывается дверь, дергаеюсь от неожиданности. «Ника», — мелькает в воспаленном сознании. Но это не она. Самбурский.

— Смотри-ка, очнулся, спящая красавица, — довольно говорит он и по-хозяйски опускается на свободный стул. — Я пришел тебя поблагодарить.

— Не стоит.

— Ты рисковал ради нее жизнью.

— Это единственное, что я умею действительно хорошо. Рисковать своей жизнью, чтобы спасти других. Не самое ценное качество.

— Ну как сказать… — задумчиво произносит Самбурский, вздыхает и добавляет. — Но сегодня мы не будем с тобой о работе. Ты слаб, восстанавливайся.

— А о чем будем? — напрягаюсь я, но Самбурский удивляет.

— Я посчитал, тебе интересно узнать всю историю от начала и до конца.

— Про Георгия?

— Именно про него. Но если не хочешь, то сделаем вид, что я просто пришел сказать «спасибо», и поверь, я выражу его не только вербально. Ты получишь всю сумму, указанную в контракте, со всеми форс-мажорами. Неважно, что мы его разорвали, ты вернулся и именно ты ее спас.

— Не стоит.

— Не отказывайся никогда от денег, особенно, если честно их заслужил. А сейчас слушай и не раздражай меня упрямством.

Откидываюсь на подушки и прикрываю глаза, делая вид, будто устал, но превозмогая слабость, готов слушать. На самом же деле, меня волнует всего один вопрос.

— Как дела у Ники?

— У нее все хорошо, — сухо отзывается Самбурский, явно не желая продолжать тему.

— Она не пострадала?

— Нет. Ну так что, слушать будешь? — в голосе Самбурского раздражение, и я киваю, потому что и правда интересно.

— Ты оказался полностью прав. Ты единственный, кто его раскусил. Может, мы были не очень внимательными к мелочам, а его досье такое, что не прикопаешься. Может, он действительно так умен. Я сам его почти не знал. Ну учились в параллельных классах. Да, бизнес начали мутить в одно время, он прогорел и пропал, а я выплыл и пошел дальше, как дальше пошел Леньков, как пошел дальше Ширшов — Дашки отец. А Гриша… Гриша стерся из памяти. Про него и не вспоминали.

— Только ведь он не прогорел… он попал в аварию.

— Да никто не знает, что произошло, — отмахивается Валерий Иванович. — Он набрал долгов — это факт; он сел за руль после водки — это тоже факт. А что было еще, я не знаю. Я ему не помогал тогда разбиться, если ты об этом. Линьков — мог. Он старше меня лет на пять, у меня тогда у самого были, прости, хрен да кеды, а у Ленькова было больше, но сейчас никто не скажет, как там все на самом деле. Тогда, двадцать пять лет назад, в машине находилась его невеста. Девушка погибла, он чуть умом не тронулся. Учиться бросил и загремел в армию. Она-то его и спасла, он держался, грел в душе планы мести, но нормально отслужил. Так и не женился, вышел на военную пенсию, и вот тут начались проблемы. Ребята копнули — за ним целый шлейф из убийств девчонок. Может быть, он и в армии убивал себе тихонько, но не поймали его ни разу, и следов нет, а вот после…. Работал в Волгограде полгода — три убийства. Потом исчез на год и появился уже с другой внешностью, еще один город — еще три, и тогда он понял, что не сможет эту жажду удержать до тех пор, пока не отомстит обидчикам. Ну и приехал сюда. Устроился телохранителем к Дине и начал убивать. Дочка Ленькова была первой. Может случайно, может — нет. Ему казалось, что рано или поздно получится заглушить эту жажду убийства.

— Но если его невеста погибла, почему он стремился убить девушек? Ну нелогично же. Да еще так с изыском. Нож и роза.

— А вот это ты спроси у его психиатра. Говорят, толковый мужик.

— Что будет с ним?

— С психиатром-то?

— Что будет с Георгием?

— Его будут судить, если доживет до суда-то, — флегматично отзывается Самбурский. — Возраст у него не молодой, а условия жизни в тюрьме не сахарные, вся хронь обостряется, он ранен. Жалко, Андрюха — стрелок херовый, с нескольких метров задел по касательной. Вот ты бы не промазал, — с тоской говорит Самбурский, а я киваю. Точно бы не промазал, там вообще непонятно, как можно промахнуться. Но Самбурский продолжает. — Добивать его, конечно, не стали. Ребята у меня молодые в охране, трепетные, а потом менты приехали, ты тут кровью истекал. Короче, не до этого. Но… Гриша, он, ведь уважаемых людей обидел, они не забудут.

— То есть уберут его все-таки?

— Осуждаешь?

— Да почему? — Я пожимаю плечами и тут же морщусь. — Он не должен выйти на свободу никогда, иначе обязательно постарается закончить начатое.

— Вот и я о том, — крякает Самбурский. — Вот и я.

Прикрываю глаза и слушаю шаги Самбурского. У дверей тот замирает и говорит.

— Я отослал Нику в Париж на неделю. Почти силой. Она рвалась к тебе, я соврал про реанимацию и про то, что к тебе не пускают. Обещал держать в курсе и обещал, что ты не сдохнешь. Она поверила. Моя дочь до сих пор считает, что я — господь бог и способен решить, кому жить на этом свете, а кому умирать.

— Спасибо, — Сглатываю, но понимаю, что благодарность искренняя. Я не хотел бы, чтобы Ника была с ним из жалости, или из-за чувства долга.

— За что? — удивляется Самбурский.

— За то, что уговорили уехать и за то, что не пустили ко мне.

— Я не знаю, что происходит между вами с Никой, но я не хочу видеть тебя рядом с ней. Прости за откровенность.

— Знакомые чувства, — слабо усмехаюсь я и снова смотрю на Валерия Ивановича. — А самое главное, такие близкие. Я тоже не хочу видеть вас рядом с матерью.