За гранью реального слуха я слышал шипение, полное ненависти. Поверх накладывался еле различимый перезвон подвесок. И бульканье несуществующих пузырей. И шорохи, будто не плесень расползалась по стенам, а тысячи крохотных насекомых.

Только люстра осталась прежней, да круг на потолке ровнехонько по размерам светильника белел. Свет, пусть и искусственный, отринул тьму?

Огонек колыхнулся вправо, затем влево, замер, тревожно подрагивая. Где тьма, где отражение? Какое из зеркал вместило в себя древнее зло? То, что впитывало кровавую жертву или то, что наблюдало?

Это не рулетка, где при неверной ставке теряются лишь фишки. Да и при игре «по шансам» шарик может выпасть на зеро, и тогда все «чет-нечет», «красное-черное», колонки и дюжины — все эти ставки проигрывают. «Ноль, зеленое», — против устоявшихся правил называет зеро Шпала.

Или-или не обязательно. Оба зеркала могут быть тем, ради чего мы здесь.

Я бросил взгляд на спящую. Она не особенно изменилась, разве что как-то... поблекла. Осколок поглотил ее разум, а что случилось с душой? Ее вытеснили наружу, она сбежала, не выдержав творимых телом ужасов? Или же теплится где-то внутри «куклы»?

Не о том думаю. Нужно жечь, бить по тьме, пока та бездействует. Только определиться сначала с направлением удара. Рук у меня две, разжечь два огонька мне под силу, а вот смогу ли я раздуть истинный огонь так мощно, чтобы оба зеркала разом ожечь?

Прежде с этой ипостасью — первоосновой огневого дара — у меня не продвигалось взаимодействие. Воплотить, проявить чью-то суть, получалось. А заставить разгореться сильнее — нет.

Что, если не заставлять огонь, а быть им?

Я-огонь уже проходился по скверне поганой, пусть и во сне. Я помню это чувство. Помню, как выплескивались в темные оконные проемы пламенные ало-черные крылья.

— Семен Ильич, вам лучше выйти, — глухо произнес. — И женщину вынести.

Голос звучал, как чужой.

— Все так плохо? — подобрался подполковник. — Или не получается определить?

— Оба. Ответа. Да.

Губы шевелятся с трудом. Возможно, это потому, что огонь не имеет рта.

Рыков, чеканя шаг, покидает комнату.

— Спящая? — говорить все труднее.

— Ей уже не помочь, — сухо роняет слова законник. — Я здесь для ее зачистки. Уцелеет — приберу позже. Огонь не перекинется на соседние квартиры?

— Удержу, — я выдыхаю жар.

Живая искра удаляется. Искры в той, что подрагивает на простынях, я не вижу.

«Я дам тебе крылья. Сегодня — только их. В другой раз подарю тебе небо, если захочешь. Сказки не на пустом месте писаны, жар-птица — как тебе такое воплощение? Мы поладим, обязательно. Доделаем то, что ты начал давным-давно. Дело благое, общее. Готов? Вперед!»

И мои руки становятся пламенем. Чистым огненным крылом делается каждая рука. Крылья ширятся, заполняют помещение, хлещут по зеркальным провалам, разбрасывают искры-перья в каждое темное пятно.

Занимаются простыни и занавески. Этот огонь не чадит, он — основа основ.

Вопят зеркала. Лопаются блескучие поверхности, выстреливая острым стеклом в меня. Вонзаются в пламя и с дребезгом сыпятся на пол бесполезным стеклянным крошевом. Опалить, разметать, развоплотить!

Рывком выпрямляется на кровати женщина, распахивает глаза. В пустых глазницах плещется мрак. Крылья схлопываются, бьют по стройному телу, обнимают его — почти ласково.

Вспыхивают волосы. Содрогается в безмолвном крике тело.

Не огонь убивает эту женщину, она была мертва задолго до пламенного касания. Я лишь изжарил тело.

Взмахиваю крыльями. Касаюсь всего, что успела запятнать тьма.

Успел: бесцветное пламя истинного огня вычистило все, прежде, чем опало искрами на беломраморный пол. Вместе с моим враз потерявшим чувствительность и все силы туловищем.

— Андрей? Андрей? Отзовитесь! — голос Рыкова как через стекло.

На чистом упрямстве подстегиваю себя живым огнем.

— Ага, — снова могу дышать. — Я в норме.

Встаю, пошатываюсь.

— Кончено? — спрашивает казенным тоном подполковник.

Киваю. На изрядно пострадавшей от огня, но еще целой кровати пепельный налет.

— Не курите в постели: пепел, который придется потом подметать, может оказаться вашим собственным, — не вполне к месту вспомнилась мне цитата из арсенала матушки.

Кажется, сказано это было неким владельцем сети отелей. Он явно знал, о чем говорил.