Но Ксеня ураганом врывается в кабинет с пустыми руками. Она смотрит на меня, хмуря брови, обводит взглядом стол. Дышит часто-часто, во глазах злость закипает. Она не двигается, только изучает все, что лежит на поверхности стола.

— Они здесь, — рычит, но при этом удивительно аккуратно размазывает меня своей отличной памятью по креслу. Она поднимает бумаги, которые я специально положил перед глазами, чтобы не забыть просмотреть до отъезда, и под ними обнаруживаются те самые две папки. Ксюша идет дальше: аккуратно кладет их на краю стола и отдельно на каждую прикрепляет стикеры, подписывая фамилии инвестора и потенциального клиента, чтобы я точно ничего не перепутал. — Еще что-нибудь, Мирослав Станиславович? — она выпрямляется и сцепляет пальцы в замок.

Да, нехорошо получилось. Совсем уж плохо, если честно.

— Ксюш, — вздыхаю и поднимаюсь. Знаю, что не прав: сам переложил и забыл, а она моментально нашла, потому что я даже не подумал, что из моей головы что-то может вылететь.

— Если это все, то я пойду. Мне еще отчет формировать, — она разворачивается резко и сбегает от меня, к моему удивлению плавно прикрывая дверь.

Обида ее неприятно жжет. А еще давит чувство вины. Сам ведь обидел. Подозрений навешал, поверил в то, что работу не выполнила, и почти убедил в этом Ксюшу. А она ведь действительно все сделала, еще и разделила, чтобы мне было удобнее. Поднимаюсь и иду следом. Телефон звонит, но я отключаюсь не глядя. Сначала надо поговорить с Савельевой.

— Ксень, постой, — обхватываю талию и не даю ей опуститься в кресло. Разворачиваю к себе лицом: — Прости меня. Был неправ, признаю.

— Сложно не признать было, — хмыкает моя обиженная и скрещивает руки на груди, ни капли не собираясь мне помогать мириться.

— Прости, — целую ее в губы, — перегнул, — улыбаюсь и глажу большим пальцем щеку. Ксюша вздыхает и прикрывает глаза.

— Ладно, — кивает, все же сдаваясь, — только отпусти, не хочу, чтобы было как в прошлый раз, — хохочет она, и мне приходится сделать так, как просит. Неделю назад, когда я снова не сдержал очередной эмоциональный порыв, к нам зашла бухгалтер. Ксеня краснела еще час после ее ухода и просила меня подобные шалости проворачивать за закрытыми дверями.

— Тогда вечером с меня ужин. Поедем куда-нибудь или закажем домой?

— Домой, — ожидаемо выбирает Ксюша, и я соглашаюсь.

***

Сумасшедший день становится еще более безумным. Встречи переносятся, так что торжественная встреча со стремительно идущим на поправку Яковом Игнатьевичем откладывается на вечер, когда я с трудом выбиваю себе пятнадцать минут вне часов приема, правда, для этого приходится подождать в коридоре, пока закончатся процедуры.

Меряю шагами расстояние от одной стены до другой, поглядывая на папку с документами, которые деду нужно подписать, и думаю, как бы повернулась жизнь, не окажись в ней нелепого условия. Без Ксюши уже не представляю своего быта. Хочу все время видеть ее рядом, целовать по утрам, не выпускать из постели и вместе ездить на отдых. Черт, я даже отдых начинаю любить, потому что там есть она и все время мира для нас двоих. Это помешательство неискореняемое, но я этому только рад.

— Мирослав Станиславович, можете зайти, — приглашает медсестра и улыбается приветливо.

В палате ярко горят лампы и пахнет спиртом. На тумбочке лежат «Поднятая целина» Шолохова и очки. Дед себе не изменяет, и от этого становится радостно. Значит, точно приходит в себя.

— Привет, — да, он, конечно, сдал сильно за эти недели, но сейчас хотя бы лицо становится румяным, а не зелено-серым, как было в первые дни. — Я с документами. Подпишешь?

— Подпишу, — улыбается широко. Нравится ему, что с его мнением до сих пор считаются. — Здравствуй, Мирослав.

— Ты как? — подхожу и жму руку, удивляясь крепости хватки. Спокойствие в душе разливается от того, что дед на тот свет еще не собирается.

— Пойдет, — отмахивается от вопросов о здоровье. Ба его замучила, наверное. Она переживает сильнее всех и часто нравоучает главу семейства, но делает это так осторожно, что он и сам не понимает, как добровольно принимает ее сторону. Усмехаюсь. Ксюша влияет на меня точно так же. — Но тебе, думаю, пора брать все в свои руки и не таскаться уже туда-сюда в поисках меня.

Он серьезен. Взгляд суровый. Ждет моего ответа, а я впервые не могу собраться с мыслями. Дед уже передал мне компанию, я даже выполнил идиотское условие женитьбы, и в итоге получил суд с родной сестрой. У него еще есть какие-то активы, о которых никто из нас никогда не знал?

— Суд быстрым не будет, — взгляд фокусируется на едва заметном пятнышке на стене.

— Его вообще не будет. Ольга в Испанию улетела, — отмахивается дед и откладывает все документы. Он говорит так, словно все уже решено, но пока ни черта не понятно. До суда еще неделя, и за эти дни может произойти все, что угодно. — Ева тут осталась для отвода глаз. Я большего не знаю, это Нина проговорилась, если хочешь, спроси у матери сам.

— Спрошу, — соглашаюсь. Нам и правда стоит поговорить. Она в прошлый раз пустила слезу, что дети ее ссорятся, но меня таким пронять сложно. Оля не маленькая девочка и сама решила во все ввязаться, понимала, против кого идет. А я после всего сделанного для компании не отступил. — Так что, отдашь мне компанию наконец окончательно?

— Когда дурью маяться перестанешь, — смеется он и снимает очки, трет пальцами веки. — Устроил тут театр для всей семьи. Хватит уже. Заканчивай, разводись с Ксенией и живи нормальной жизнью.