– Прекрати, Джекс! – Эванджелина вскочила на ноги. Достаточно тяжело знать, что она так много делала ради любви; и ей не хотелось слышать, что Люк никогда не любил ее по-настоящему.

– Я не пытаюсь быть жестоким, Лисичка, я…

– Нет, Джекс, ты именно это и делаешь. Всегда делаешь. – Эванджелина ожидала этого, но слишком устала, чтобы продолжать терпеть. Может, она и сделала сомнительный выбор ради любви, но Джекс причинял людям боль намеренно, ради забавы. – Знаешь, может быть, настоящая причина, по которой Донателла вонзила тебе нож в сердце и полюбила другого, заключалась не в том почти фатальном первом поцелуе, который ты ей подарил. Может быть, во всем виновата твоя неспособность понимать эмоции, хотя бы отдаленно напоминающие человеческие.

Джекс вздрогнул. Он поспешил скрыть это, и хотя при свете факелов его трудно было разглядеть, но Эванджелина могла бы поклясться, что его щеки покрылись румянцем.

Она почувствовала едва уловимый укол вины, но не смогла заставить себя остановиться:

– Держу пари, ты даже не извинился за то, что поцеловал ее. И это, вероятно, не самое худшее, что ты когда-либо делал. Я имею в виду, разве это не ты считаешь романтическим жестом поцеловать девушку, а потом ждать, умрет она или нет? Знаю, в историях сказано, что за твои поцелуи стоит умереть, но как можно так говорить, если они все умирают? Кто написал эти легенды? Ты написал их, чтобы почувствовать себя лучше?

Джекс стер с лица все эмоции, соскользнул с гроба и подошел к решетке.

– Похоже, ты ревнуешь.

– Если думаешь, что я ревную, потому что кто-то другой всадил тебе нож в сердце, тогда ты прав.

– Докажи.

Она услышала стук его кинжала, упавшего к ее ногам. Тот самый украшенный драгоценными камнями кинжал, который он повсюду носил с собой. Многие драгоценные камни отпали, но рукоять ножа по-прежнему сверкала в свете факелов, пульсируя синим и фиолетовым, – цветом крови, прежде чем та прольется.

– Что мне с ним делать?

– Возможно, ты захочешь им воспользоваться, Лисичка. – Уголок его рта дернулся, когда он медленно просунул свои бледные руки сквозь прутья решетки и разломил замок пополам. На этом месте могла бы быть веточка, клочок бумаги или она сама.

Прежде чем Эванджелина успела сделать вдох, Джекс оказался прямо перед ней. Его губы изогнулись в вызывающей улыбке, которая на ком-то другом могла бы выглядеть соблазнительной или кокетливой. Как будто бросить нож к ее ногам и заставить ее заколоть его было равносильно приглашению на танец.

– Джекс… – Эванджелина постаралась не выдать своим голосом, что ее сердце бешено колотилось.

– Ты больше не хочешь причинить мне боль, Лисичка? – Он протянул палец и скользнул по ее обнаженной ключице, заставляя каждый сантиметр ее кожи гореть. – Можешь подобрать кинжал в любое время.

Но Эванджелина не могла поднять кинжал. Она едва ли могла дышать. Его рука опустилась теперь на горло, осторожно и почти ласково. Джекс прикасался к ней и раньше – когда прошлой ночью держал ее в своих объятиях, пока Эванджелина спала, ведя себя при этом так, словно это пытка. Его прикосновения не выказывали ни тепла, ни любопытства.

А может, любопытно было ей? Эванджелина знала, что не следовало проявлять любопытство. Но разве не она задавалась вопросом, каково это – быть желанной с той страстью, с какой, казалось, хотел чего-то Джекс? Он улыбнулся шире, когда его руки продвинулись от ее шеи к плечам и медленно отодвинули накидку, обнажив большую часть кожи.

– Ты должен вернуться за ворота. – Ее голос был хриплым.

– Ты сама сказала, что мне нужно отвлечься. – Его пальцы спустились ниже, скользя по ее груди к чувствительному участку кожи прямо над кружевной линией корсета. – Разве это не приятнее разговоров? – Один его палец полностью проник под корсет.

Ее дыхание сбилось.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Вот что делает это интересным. – Другая его рука нашла ее подбородок, в то время как палец, скользнувший под корсет, нежно поглаживал местечко в районе сердца, заставляя его биться быстрее. – Ты всегда можешь взять в руки клинок, – поддразнил он. – Я бы не понравился тебе в роли вампира, Лисичка.

Теплой рукой Джекс приподнял ее голову, чтобы она встретилась с ним взглядом. Глаза его заполняла чернота, но они почему-то оставались столь же яркими, как и павшие звезды.

Ей нужно было отступить. Казалось неправильным по многим причинам и, что хуже всего, невероятно глупым позволять ему прикасаться к ней, наслаждаться тем, как он продолжает прикасаться.

Он бы не стал этого делать, если бы не яд вампира.

Не имело значения, что он был нежен, что костяшки его пальцев едва касались ее кожи, прокладывая путь от ее груди к задней части шеи, в то время как другая рука путешествовала к бедру, медленно перебирая юбки, когда он притянул ее ближе к себе. В склепе было холодно, но Джекс был достаточно теплым, чтобы обогреть каждый сантиметр Эванджелины. Его рука соскользнула с ее шеи, запутавшись в волосах и перебирая пальцами пряди, прежде чем смахнуть их с шеи и…