Я решила поехать туда, где проживал Орлов, чтобы пообщаться с его соседями. В разговоре с ними можно было выяснить информацию, доселе неизвестную мне об Орлове. Курбанова ничего, кроме того, что его наняла мать для отделки особняка, не знала, так как вообще старалась с ним не общаться — муж ревновал, и только в его отсутствие Катерина осмеливалась завести разговор с Владимиром.

Я оставила машину немного поодаль, чтобы проще было войти в доверие бабулек. Для визита было выбрано именно то время, когда любительницы времяпрепровождения на лавочках покидали свои квартиры. Присев рядышком, я немного послушала, как они перемывают косточки соседям, политикам и нынешней молодежи, поподдакивала для видимости единомыслия и, воспользовавшись моментом, когда старушки немного примолкли, завела разговор об Орлове:

— Странный он какой-то, — протянула я, глядя на часы.

— Кто? — в один голос спросили две женщины.

— Сосед ваш, Орлов. Назначил свидание, а сам неизвестно где.

На самом деле я знала, что Владимир в данный момент был в лагере.

— Ой, дочка, нашла ты себе жениха! — сочувственно протянула одна из сидящих.

— А что, плохой, что ли? — как бы шутя спросила я.

— Был хороший, да стал плохой! — вмешалась одна из женщин, которую остальные называли Валентиной Петровной.

— Да, — поддержала ее соседка, — как сейчас помню: пройдет, бывало, поздоровается, посидит с нами, пошутит, а сейчас что? Зверь зверем!

— Вы меня пугаете! — сложила я руки на груди, полушутя-полусерьезно.

— Нечего тебе пока пугаться, он тебе не муж, — заключила Валентина Петровна, — от ворот поворот давай, и разговоров никаких!

— Да, дочка, послушай нашего совета! — поддержала подруг сухонькая женщина, Маргарита Ивановна. — На кой он тебе — не работает, выпивает.

— А что, он не работает? — недоуменно спросила я.

— Если устроится, то не больше чем на две недели, — продолжала Маргарита Ивановна, — горячий он у тебя больно.

— А я не заметила, — разочарованно протянула я.

— Если будешь жить с ним — заметишь. Он же по профессии что-то вроде штукатура-маляра, а сейчас какая у них работа — «новым русским» дачи да особняки отделывать. Выдержка нужна, терпение. К тому ж «новые» эти любят послушных да во всем им потакающих, а Вовка чуть что — не то что орет, он кулаками махать начинает, вот и не держится ни на одной работе долго.

— Подожди, подожди, Иванна, — перебила старушку Валентина Петровна, — он сейчас какой-то толстосумке лагерь или пансионат отделывает. Она платит немного, зато относится к нему снисходительно, не выводит из себя, он уж долго на нее батрачит.

— Да ты что?! — охнули разом две сидящие рядом женщины.

— Ну да! — подтвердила свои слова Валентина Петровна.

— А вот вы сказали, что он раньше будто не такой был, — обратилась я к ней.

— Не такой! Он как вернулся с войны, так переменился.

— Вон оно что… — протянула я. — Ой, у меня ж утюг не выключен! — Я вскочила с лавочки и побежала в сторону, потому что все, что было нужно узнать, стало ясно.

Подходя к машине, я увидела, что возле соседнего дома собралась куча народу. Моя натура такова, что не полюбопытствовать я просто не могла. Подобравшись поближе к собравшимся, я стала прислушиваться, о чем народ глаголет.

— Что ж теперь будет? — вздыхали то тут, то там.

— Оно и к лучшему! — зашептал кто-то рядом. — Намучилась с ним Антонина Константиновна.

— А в чем дело? — так же шепотом произнесла я, обратившись к этой женщине.

— Убили, Костю Рашпиля убили.

— Кого-кого? — не поняла я.

— Ну, Потемкина Костю!

— А-а-а! — протянула я, как будто правда вспомнила.

— Надо б Вовке Орлову сообщить, друг все-таки! — обратилась к нам стоящая рядом молодая женщина с ребенком на руках.

Эти слова сразу обострили мою реакцию на случившееся. Убитый — друг того человека, который сейчас так меня интересовал, поэтому надо было хотя бы вникнуть в суть произошедшего.

— Милицию-то вызвали? — спросил чей-то мужской голос.

— Да их сроду не дождешься! — громко возмутилась та, которая только что шепталась со мной.

Я решила воспользоваться моментом и нырнула в подъезд. Из ободранной двери на втором этаже доносились чьи-то протяжные рыдания. Толкнув дверь, я обнаружила, что она не заперта. Из освободившегося дверного проема на меня повеяло запахом перегара, табака и, кажется, крови. Прихожая была пуста. Справа находился вход в кухню, откуда и слышался плач. Я заглянула туда и увидела сухонькую пожилую женщину, которая, стоя на коленях, опустила лицо на лежавшего на полу мужчину и, вцепившись руками в его окровавленную рубашку, выла: