— Я Вера.

— Я Марина.

— Очень приятно, а я Максим. Так чем обязан?

Бабы, не помня себя, разглядывают Дубовского. Чего-то такого я примерно и ожидала, когда увидела будущего фиктивного мужа на своём пороге.

Так и знала, что будут лезть в окна, чтобы взглянуть на него.

— Виолетта сегодня за сахаром пришла и говорит, что у тебя жених объявился, а мы и не поверили. Думали, врёт. Ещё запашок нашего глубокоуважаемого Афанасия не выветрился, а гляди-ка — уже новый жених.

Соседке моей надо бы язык укоротить.

— Так и есть, — вторит Верке Маринка.

— Надо же, какая ты быстрая, Ксюша. А мы-то думали, что нашей пчеловодихе просто повезло с Афанасием, а она, оказывается, ушлая и мужиков голыми руками в плен берёт, — хохочет Верка, к ней тут же присоединяется Марина.

— Своего не упустит. Оборотистая бабёнка наша Ксюша.

— Слышали, у тебя пасека сгорела. Надо же как-то аккуратнее со спичками в лесу. Чего ж ты не следила-то? Меры пожарной безопасности не соблюдала и всё потеряла? А могла бы лес погубить! Ужас! А ещё ведь к тебе комиссия приезжала? Весь город знает, того гляди и детей заберут. А ты всё по мужикам бегаешь.

Они так быстро тараторят, что я не успеваю ответить и защититься. Теряюсь. У меня от их слов и обиды аж скулы сводит. Но злость внутри закипает, и я выдавливаю глухо и отчаянно:

— Афанасию своему привет передайте и спросите, как он спит по ночам после всего того, что сделал мне и детям?

Выходит не гордо и даже не зло, а скорее жалко. Потому что больно.

— Быстро у тебя любовь прошла, Ксюшенька. То по сеновалам с Котовым кувыркалась, а теперь по машинам чёрт знает с кем трёшься. О детях бы лучше думала!

Мне снова стыдно и обидно, хочется сквозь землю провалиться. Если бы тут не было Максима, я бы плюнула на этих двух дур, знаю ведь, что они за Афанасием обе охотятся, потому и бесятся, что, даже расставшись со мной, он к ним не кинулся, а я ещё и нового нашла, но всё равно неприятно.

— Короче, если у вас всё, то дайте проехать! — отрезает Дубовский.

Лицо Максима становится холодным и даже немного надменным, ему явно не нравится, в каком тоне эти женщины разговаривают со мной.

Он трогается с места, не обращая внимания на то, что бабы всё ещё виснут на дверях.

— Эй, ты куда едешь, пижон?! Мы ещё и отбежать не успели!

— Хамло городское! Думаете, комиссия поверит, что у вас брак настоящий? Да он вчера приехал к тебе, свидетелей море, вся наша округа знает! С неба свалился! Красивый, богатый! Небось мужик по вызову или работник половой сферы.

И снова хохот. Меня аж трясёт от этой неприятной картины. В ушах звенит. Я же сама Максима не знаю и не верю ему, и люди поймут, что мы через три дня поженились.

— Видимо, хорошо умеет с варениками обращаться, вон какая машина у него, — кричат вслед и снова хохочут.

— Деревенские дуры, — констатирует Максим, выворачивая со стоянки.

Какое-то время едем молча. Меня аж трясет. Сколько гадостей наговорили.

— Они правы. Никто не поверит. Я сразу говорила, ты не подходишь. Сразу поймут, что мы всё это разыгрываем.

Я впадаю в лёгкую истерику, заламываю руки. Отворачиваюсь к окну.

— Эй, — хрипло смеётся Максим. — Ты чего? Разве ты прикидываешься, когда мы делаем вот так?

Он снова паркуется и, полностью остановив машину, опять отстёгивает ремень. Развернувшись ко мне, тянет пальцами за подбородок. Шершавые мужские руки настойчиво и даже грубо касаются губ, раскрывая их. И страх немного отпускает.

Максим резко дёргает меня на себя и впивается в рот жадным огненным поцелуем. Задохнувшись, я чувствую жар во всём теле. Низ живота обдаёт кипятком. Я отвечаю ему, целую остро, как обалдевшая.

Макс делает резкий глоток воздуха:

— Непохоже, что ты притворяешься, Ксюшенька, совсем не похоже.

Полдня мы катаемся по инстанциям. Почти все, с кем приходится общаться и вести дела, обвиняют меня в том, что случилось. Они утверждают, что я неаккуратно обращалась с огнем, не следила за пасекой, и, по их мнению, неудивительно, что в итоге она сгорела. А электрик Борис, встреченный возле столовой, и вовсе напоминает мне о том, как было бы стыдно отцу за такую безалаберную дочь. И как некрасиво сваливать свои беды на Афанасия. От этого горько и неприятно. Но я стараюсь абстрагироваться. Сколько можно плакать?