Он принес коробку Анне Игнатьевне. Она спросила:

– А подгузники?

Циля росла без подгузников. Он даже не знал, что это такое.

– Эх, дети, дети! А еще рожаете. Ладно. Принесу подгузники.

Она чмокнула его в щеку и ушла, хлопнув тремя дверями. Ольга Федоровна все время толклась в комнате и "переживала". Приходила Виолетта, делала большие плаза:

– Нет, он совсем маленький? Как интересно!

Иван Михайлович принес собственного изделия стульчик с отверстием:

– Ребенка надо с ранних лет приучать к опрятности. Приходил водопроводчик Миша:

– Наше вам! Как у вас: водопровод действует?

– Да, спасибо.

– Уборная действует?

– Да.

– Хочу убедиться.

Вошел в уборную, заперся и заснул. Разбудили его, вышел:

– Вы меня, конечно, простите. Выпил в честь Надежды Алексеевны с сыночком. Похмелиться бы, Получив нужную сумму, он отбыл.

Звонил дедушка:

– Алло, Костя! Как ты себя чувствуешь в роли отца?

– Чудно.

– Ничего, бодрись, мальчик. Я тоже в первый раз стал прадедушкой. Ничего не поделаешь... Роза целует. Мы приедем. На работе всю эту неделю Костя почти ничего не делал. У него что-то спросили, и он, по привычке, ответил:

– Четыре. Пятьдесят семь.

А вообще, ему казалось, что это все - не по-настоящему, что он только играет в отца...

Но когда в приемной больницы навстречу ему шагнула настоящая Надюша, только очень бледная и тоненькая, с огромными обведенными глазами, а рядом с ней - нянечка с голубым свертком, только тогда он понял, что все настоящее...

– Надюша, родная!
– Он поцеловал ее в щеку, в губы - не посмел.

– Папаша, примите ребенка, - сказала нянька. Костя взял сверток неловкими, разучившимися руками. Надюша улыбнулась:

– Поцелуй и его.

Он отвернул край одеяла. Там было что-то оранжевое, пушистое, как абрикос. Не сразу он понял, что сын спит, что глазки прикрыты лиловатыми, подпухшими веками, а на этих веках - трогательные, беленькие, растопыренные реснички. Какое-то обилие уменьшительных...

– Здравствуй, - сказал он и поцеловал сына в лобик. Его потрясла нежность кожи: он поцеловал крыло бабочки...

Так они двинулись вперед все трое: семья.

– Милая моя! Это было очень страшно?

– Не очень, - ответила Надюша.

* * *

Когда Леонилла Илларионовна, прощаясь, благословила ее поцелуем в лоб и тяжелая, высокая дверь приемного покоя захлопнулась за нею, Надя оробела. Это была мясорубка, равнодушно глотающая живой, боящийся, страдающий человеческий материал. Отсюда не было хода назад: ход был только вперед, и она сделала шаг вперед и вошла.

За столом сидела очень опрятная, немолодая сестра в крахмальной белой повязке. Она что-то писала и любезно сказала: "Садитесь".

Надя села на краешек клеенчатой койки. На стене висели плакаты: различные виды родовых осложнений, неправильных положений плода. Самое неприятное было лицевое: ребенок, неестественно загнув голову, выставлял вперед лобастое личико с закрытыми глазами...

– Первые роды?
– спросила сестра.

– Вторые.

– Аборты? Выкидыши?

– Не было. Сестра записывала.

– Осложнения во время беременности? Рвоты? Отеки?

– Ничего не было.

– Венерические болезни?

– Нет, конечно.

("Наличие венерических заболеваний отрицает", - вслух записала сестра.)

– Какие инфекционные болезни перенесли?

Надя молчала, прислушиваясь к себе изнутри. Опять схватка. Ее подняло на девятом валу боли и медленно отпустило. Сестра не торопила ее.

– Инфекционные болезни?

– Корь... Скарлатина... кажется, ветряная оспа... не помню.

– Дизентерией не страдали?

– Не помню. Кажется, нет. Нельзя ли поскорее - мне очень худо.

– Все идет нормально, - сказала сестра, - все по порядку. "Корь, скарлатина..." - записывала она.

– Разденьтесь. Ложитесь. Так. Свободнее дышите, свободнее... Так. Все нормально. Когда начались схватки?

– Два часа назад или около того... Собственно...

– Рассчитывайте на двадцать часов. Первые роды?

– Вторые.

– Рассчитывайте на десять часов. Бодрее, больная! Одевайтесь. Вот ваше белье.

Было холодно. Надя надела короткую и широкую рубашку, очень чистую и влажную на ощупь, и завязала у ворота грубые тесемки. Кроме рубашки ей дали выношенный байковый халат мышино-сиреневого цвета. И на рубашке и на халате были большие черные штемпеля. Ноги она погрузила в огромные, стоптанные, непарные тапочки. Одна черная, другая коричневая.