Шрифт:
– Наверно, на кухне.
– А ты кто?
– Я дедушка.
– Дедушка - большой. Ты не дедушка.
– Разные бывают дедушки. И большие и маленькие.
– Ты - маленький дедушка?
– Очень маленький.
– Я тебя люблю, - сказал Юрка.
– Милый ты мой! Иди ко мне.
...Ужасно пронзительный молодой человек. Николай Прокофьевич взял его под мышки, за цыплячью грудку с гибкими ребрами, посадил к себе на колени и поцеловал в маковку.
– Ты читать умеешь?
– спросил Юрка.
– Учился когда-то.
– Уже забыл?
– Нет еще.
– Тогда читай.
Николай Прокофьевич взял со стола книгу.
– Не ту, - сказал Юрка.
– Пло кота!
– Здесь не про кота.
– А ты писать умеешь?
– Умею.
– Пиши про кота.
Николай Прокофьевич вырвал листок из записной книжки и начал печатными буквами: "Жил-был кот".
– Эту букву я знаю. Это "ж", - сказал Юрка.
– Что ты написал?
– Жил-был кот.
– Ты холоший, - сказал Юрка и вдруг стал топтаться у него на коленях. Встав на ноги, он обнял его за шею и поцеловал.
И тут Николай Прокофьевич заплакал. Он уткнулся в Юру, куда-то между кудрями и воротником, и плакал, обнимая узкую птичью грудку, где торопливо билось такое большое в таком маленьком.
* * *
Лиля, милая, не лучше. Температура все держится, это от нарывов. Делают переливание крови. Он считает, что это кровь христианского младенца, и страшно сопротивляется. Чего только не приходится выслушивать врачам! Ест иногда через день, иногда через два дня. Когда я приезжаю, Софья Марковна всегда настаивает, чтобы он вышел ко мне, хотя он меня и отрицает совершенно.
Знаешь, меня берет сомнение: для него ли нужны эти мучительные свидания (ведь он так волнуется, так дрожит!), или, может быть, это эксперименты для описания в каком-нибудь научном труде?Знаю, грешно так думать про Софью Марковну, но иногда нет сил. Я оставила бы его в покое. Напиши, посоветуй! Н.
20 ноября 1952.
Лиля, по твоему совету (против воли СМ.) я уже почти месяц не вижу Кости.
Каждые 2-3 дня говорю с Софьей Марковной. Какая она добрая! Много рассказывает про Костю, говорит о нем, как о родном, близком человеке. Я всегда знаю, как он спал, что ел, что делал. Оказывается, он, как и многие другие больные, время от времени пишет письма С., признается в своих преступлениях, просит освободить его друга, погибшего по его вине (освободить от смерти). Она говорит, что это (то есть письма С.) - обычный симптом, пишут почти все. Письма подшивают в истории болезни.
Ест и спит немного лучше. Сегодня съел почти целое пирожное. Обо мне не спрашивает, а я, по твоему совету, не показываюсь. Верно ли мы делаем? Если бы ты знала, как это трудно! Н.
Дорогую Наташеньку поздравь от меня с первым выходом на улицу. То-то ты должна быть счастлива!
* * *
Больничный сад - в снегу. По снегу - глубокие собачьи следы. Дорожки посыпаны песком. Кое-где, под руку с нянями, гуляют больные, в теплых пальто, в меховых шапках. Они словно скованы под одеждой невидимыми цепями и идут осторожно, медленно.
Надя тоже шла осторожно, медленно, как будто и на ней были цепи. Вошла в третий корпус. Только что собралась отдать передачу, как сестра сказала:
– Вы Левина? Вас ждет Софья Марковна. Надя испугалась и кинулась в кабинет. Но Софья Марковна улыбалась:
– Наденька! Хорошие вести! Наш больной сам вспомнил о вас и пожелал видеть.
– Софья Марковна!!!
– Да-да. Не бледнейте так, моя деточка. Ну, куда это годится? Валерьянки?
– Не нужно, я ничего. Как это было?
– Я к нему пришла. Он все порывался мне что-то сказать, но не мог. Потом еле-еле, тихо так, спросил: "Где моя жена?" - "А что, вы хотите ее видеть?" Долго молчал, потом: "Да, хочу".
– Так и сказал?
– Так и сказал.
– Это хороший признак? Да? Софья Марковна! Ему лучше?
– Лучше, мой дружочек. Сознание постепенно светлеет.
– И я могу сейчас его видеть?
– Он вас ждет в столовой.
Надя шагнула к двери и остановилась.
– Боюсь почему-то.
– Тогда не боялись, теперь боитесь. Ну что ж. Такие характеры тоже бывают.
– А была большая опасность?
– Большая.
– Он мог умереть?
– Мог. Я этого очень боялась.
– А теперь?
– Слава богу, угрозы для жизни нет. Наладим питание, пройдет тоска, постепенно начнут исчезать бредовые идеи... Как туман под солнцем... Возможно, к весне мы его выпишем.
– Софья Марковна, правда?
– Правда, моя милая. Надеюсь.
– У меня даже ноги плохо идут - от радости.
– Пусть у вас всегда будет радость, Наденька.
* * *
23 декабря 1952.
Милая, родная, я так счастлива: Косте гораздо лучше/ Он уже почти признает меня: сегодня при встрече сам подошел и поцеловал. Сам попросил: "Посиди со мной", хотя старательно отодвинул свой стул от моего. Бредовые идеи еще держатся, но он не очень на них настаивает. Жаловался, что плохо разбирается во времени: ему кажется, что он здесь не три с половиной месяца, а гораздо больше. Я спросила: приходить ли мне, когда, чаще или реже? Не отвечает, только внимательно и строго смотрит. Прощаясь, сказал: "Спасибо, что вы пришли напомнить мне о ней". Мои рассказы о Юрке слушал почти без отрицания. С.М. говорит, что если так пойдет, то к весне она его выпишет. Трудно поверить в такое счастье! Тогда возьмем Юрку и все трое - к тебе, на теплое море. Я так давно не купалась в море. Целую, целую, себя не помню от радости. Твоя Надя.