Он кинул на Надю косой, недоверчивый, безумный взгляд и попятился.

– Идите, это же ваша жена, - сказала санитарка.
– Родную жену не признал. Горе-то какое.

– Да-да, - ответила Надя.

Он подошел какими-то задержанными шагами, смотрел враждебно, испуганно.

– Костя, это же я.

– Нет, это не ты.

Видно было, как ему хочется уйти. Должно быть, чтобы, не уйти, он взялся за спинку стула. Каждое слово он давил из себя, давил.

– Зачем ты... пришла... Это тюрьма... Тебя отсюда... не выпустят...

– Милый, это больница. Тебя здесь будут лечить.

– Нет. Это тюрьма... Там, в камере...
– он со страхом показал на дверь, - это люди...

– Не камера, а палата. Там больные.

– Это не больные, а "они"... Он начал дрожать.

– Костя, сядь, дорогой, сядь.

Она взяла его за руку, пытаясь усадить. Он противился.

– Сядь, пожалуйста, ну сядь, это же я.

Он сел на самый край стула и, сидя, продолжал дрожать.

– Ты должен поесть.

Она поднесла ложку супа к его губам. Он помотал головой

и отодвинулся.

– Нет, нет.

У нее тоже дрожали руки, суп в ложке качался. Костя отворачивал голову. Суп, видно, уже остыл. Кусочки моркови плавали в нем, как оранжевые глаза. Надя вдруг сама испугалась этого супа.

– Ну, не надо. Ну, молока выпей. Пожалуйста! Я прошу тебя, очень прошу. Выпей, родной, любимый.

Голубоватое молоко плескалось. Костя глядел на него с ужасом, стиснув зубы. Она отгибала ему голову назад и лила молоко в рот, а оно текло мимо, а она все лила. Вдруг Костя судорожно, непроизвольно глотнул.

– Так, милый, так, глотай!

Он пил торопливо, жадно. Надя плакала.

– Пей,родной, пей. Санитарка тоже плакала.

– Горе мне с ними, - сказала она.
– Я такая невротичка, ужас. Мне с ними никак нельзя. Раньше я в детском садике работала. Как в раю.

* * *

20 сентября 1952.

Лиля, родная! Костя все хуже. Езжу к нему каждый день. В первый раз мне удалось заставить его выпить молока, теперь это уже не удается. Он совсем перестал меня признавать. На второй день после того, как выпил стакан молока, я пыталась кормить его супом, насильно. Много пролилось, но две-три ложки он, пожалуй, съел. На третий день его уже санитары волокли ко мне, и никакими силами не удалось заставить его проглотить хоть каплю. Софья Марковна говорит, что придется кормить через зонд, а это ужасное мученье.

Со мной он говорил только о своей вине. Ни за что не говорил "до свиданья", а только "прощай, прощай, мы больше не увидимся".

Сегодня я уже не поехала, чтобы не терзать его. Узнавала по телефону: плохо. Есть решительно отказывается, кормят зондом. Милая, милая, что будет?! Неужели он умрет?

Юрка здоров. Очень привык к Ольге Федоровне, почти с нею не расстается. Меня вчера упрекал, что плачу: "Ты, что ли, маленькая?"

Как Наташа? Хочу вам обеим счастья изо всех сил. Н.

P.S. Меня теперь не будут пускать каждый день, все равно он от меня не ест и не узнает меня. Будут пускать только в общие приемные дни, а это гораздо хуже.

* * *

– Надежда Алексеевна? Присядьте, милая. Да не бойтесь вы так. Настоящий кролик.

Надя села. Напротив, за письменным столом, сидела Софья Марковна толстая, уютная, с близорукими, выпуклыми глазами. Мелкие колечки волос, черные с сединой, рассыпались по пожилой, румяной щеке. На носу - капельки пота.

– Как он?
– спросила Надя.

– Пожалуй, все так же. Об улучшении пока говорить не приходится. Но и резкого ухудшения тоже нет. Бредовые идеи держатся стойко.

– Что он говорит?

– Больше о своих преступлениях. Требует к себе профессора Григорьева, чтобы тот выслушал его и передал дело прокурору. Обычная картина. Бред виновности.

– Софья Марковна, а нельзя его переубедить?

– Бесполезно. Основная причина бреда - депрессия, тоска. Логика здесь бессильна.

– А причины тоски?

– Они лежат в заболевании всего организма.

– Значит, тяжелые переживания не могут быть причиной болезни?

– Причиной - нет, толчком - да. Толчком, приводящим в действие неизвестный нам пока механизм. Тут еще много темного.

– Почему же он бредит все на одну тему?

– О, содержание бреда всегда берется из реальных жизненных фактов. Только они трансформируются, чтобы оправдать тоску, которая так велика - мы себе ее и представить не можем, - что обычными событиями необъяснима. Кстати, откуда у него идея, что он - причина гибели невинных людей?