Мне не хотелось есть одной. Мне всегда казалось это неправильным, когда ты ешь, а остальные захлебываются слюной. Тем более Мира. Как она смотрела на капанги! Впрочем, как и Гаар. Да и я сама. Сложно было придумать более имперское блюдо. Даже характерный вкус, который, как я слышала, многие имперцы не любили, мы все втроем находили совершенно необыкновенным. У нас создавалось впечатление, что мы едим что-то до невозможности запретное. Мне даже подавали их точно так же, как господам: под колпаком из жидкого стекла, с воткнутыми в каждый плод крошечными вилочками. В тотусах капанги не видели.

Мира сдалась. Принесла стул и села напротив. Сжалась, ерзая. Она всегда смущалась, когда садилась за стол. Наверняка ей казалось, что она делает что-то недозволенное. Я разлила по бокалам алисентовый сок, похожий на чернила. Тимон утверждал, что он очень полезен, и настаивал, чтобы мне его подавали каждый день. Я, конечно, даже не пыталась возражать, но находила его слишком приторным. Казалось, еще немного, и сахар захрустит на зубах. Неудивительно, что из него предпочитают делать знаменитое имперское вино вместо того, чтобы пить в чистом виде. А Мира этот напиток обожала. И зачастую случалось так, что я ограничивалась всего лишь одним бокалом, а девочка допивала все остальное. Но остальным об этом знать было совершенно не обязательно. На кухню возвращался пустой кувшин — и это всех устраивало.

Она хлебнула сок, на смуглом личике остались яркие сиреневые усы:

— Как ты думаешь, может быть вот так всегда?

Я нахмурилась:

— Как?

Мира пожала плечами:

— Ну, вот так… Чтобы я не возвращалась в тотус?

Я промолчала. Даже отвела взгляд. Я сама хотела этого. Мне вдруг стало так неловко перед ней. Она ведь вправду думала, что я что-то могу. А я будто играла чужую роль. Чувствовала себя самозванкой.

Я тоже глотнула сок, чтобы скрыть неловкость. Врать ей не хотелось.

— Я не знаю. Наверное не стоит думать об этом. Радуйся, что сейчас мы здесь.

Мира потянулась за капангой, разжевала, прикрывая от наслаждения глаза, вновь запила. Она просто блаженствовала в этот момент, будто забыла обо всем. Мне нравилось смотреть на нее, когда она так счастлива. Это было искренне. Она уплетала капанги, запивала соком, будто на столе больше ничего не было. И успокоилась лишь тогда, когда опустошила и блюдо и кувшин. Я осилила лишь свой дежурный бокал и жареное мясо. Усмехнулась, глядя на нее:

— Ты такая маленькая, куда столько умещается?

Мира широко улыбнулась, пожала плечами:

— Так ведь вкусно. Я бы еще съела.

Я строго покачала головой:

— Хватит! Еще плохо станет. Даже самым вкусным блюдом можно объесться.

Она изменилась в лице, посерьезнела:

— Если тебе не нравится — скажи. Я так больше не буду.

Я улыбнулась:

— Нет, что ты! Ешь, сколько хочется. Я просто переживаю.

Она вновь повеселела:

— Тогда не переживай. Все будет в порядке.

Мира принялась убирать со стола, гремя моранским фарфором. Даже что-то напевала себе под нос. Я прислушалась и прыснула со смеху, обнаружив, что она перекладывает на неведомый мотив прочитанное накануне стихотворение. У нее была неплохая память. Это оказалось так трогательно, что я побоялась ее спугнуть. Подошла к окну, смотрела в темнеющий сад, легонько поглаживая живот. Все еще почти плоский. А мне так хотелось скорее почувствовать под ладонями приятную округлость. И шевеление. Крошечные ручки и ножки. Казалось, тогда я уже смогу обнять своего малыша. Но тут же ругала себя за торопливость. Пока он здесь, со мной — он только мой. Безоговорочно мой.

Звук разбившегося фарфора заставил меня вздрогнуть всем телом. Я порывисто обернулась:

— Мира! Нужно быть…

Слова застряли в горле. Девочка стояла на коленях рядом с разбитой тарелкой, обхватив себя руками.

— Что с тобой? — Я подбежала, опустилась рядом: — Ну? Что?

Мира посмотрела на меня, выдавила улыбку:

— Больно стало. Вот здесь, — она показала на желудок.

Я вздохнула:

— Видишь, ты же объелась! Пойдем на кровать, ляжешь.

Я попыталась ее поднять, но девочка ойкнула и согнулась еще сильнее:

— Не надо, я здесь. Пройдет сейчас. Я просто посижу.

Ее смуглое личико вмиг покрылось испариной, взмокло, будто окатили водой. Я положила ладонь на ее лоб — он горел, точно раскаленный. Губы Миры неестественно покраснели, словно накрасили яркой помадой. Она шевелила ими, пытаясь глотнуть воздуха. В уголках проступала розовая пена, а через мгновение уже обильно текла по подбородку. Мира закатывала глаза, лихорадочно цеплялась за мои руки. В ней появилась такая неожиданная сила, что я не могла подняться, чтобы позвать на помощь.