— Растет по экспоненте?

— Пока нет. Дайте нам еще двадцать лет. Промышленные установки поглотят Брембл, после чего перестанут трудиться над самовоспроизводством. Они пустят оставшуюся породу на строительство космических поселений. А еще через пятьдесят лет, когда здесь ничего не останется, перелетят к новому астероиду и начнут сначала.

— Пожалуй, звучит… опасно.

— Ничего подобного. Это победа. Мы движемся к подлинной экономике изобилия, — серьезно ответило Ойстад. — Развивающаяся здесь система наконец сделает ее возможной. Пока что все в макро, все слишком взаимозависимо. На этих промышленных установках работает множество отдельных специализированных фабрикаторов, связанных между собой, чтобы создать возможность саморепликации.

— Клетки составляют организм, — пробормотала Кандара.

— Правильно. Эмилья хочет перевести нас к следующей, окончательной стадии, на порядок величины редуцировав нынешнюю механическую сложность. Чтобы единичная установка могла воспроизводить себя бесконечно, после чего переходить к выпуску специализированных производственных систем вроде тех, что строят цилиндры хабитатов. С появлением Ген 8 Тьюрингов это наконец стало возможным. А Универсалию их появление приведет к точке экономического коллапса.

— После чего вы гладко замените ее эпохой просвещения?

— Примерно так, — ехидно согласилось Тайле.

— А если кто–то подорвет ваши производящие мощности и передовые разработки, ваш идеологический крестовый поход…

— Именно! — Ойстад показало за окно. — То, что вы видите, — это подлинное живое сердце Утопизма.

Тайле хихикнуло.

— Смотри, чтобы тебя не услышало Крузе.

— О, — заинтересовалась Кандара. — Отчего же?

— Утопийское общество достигло несравненного успеха в двух областях, — пояснила Джессика. — Есть материальный успех. Вот здесь у нас развивается технология, которая обеспечит абсолютное изобилие, создав переизбыток материальных благ. Но есть еще и философия, которая позволяет людям жить в этой материально богатой среде плодотворной, осмысленной жизнью. К такому человечество непривычно.

— Понимаю, — сказала Кандара. — И почему Крузе это беспокоит?

— Беспокоит — не совсем точно, — ответило Ойстад. — Видите ли, Яру выдвигает философию на первый план. Оне уверено, что равенство и человеческое достоинство превыше всего. Превыше даже материальных аспектов нашей культуры.

— Разумно, — задумчиво протянула Кандара.

— Крузе в этом вопросе ревностно поддерживает Яру.

— Постойте? Так в утопийской идеологии присутствует конфликт?

— Конфликт — слишком сильно сказано. Вопрос расстановки приоритетов и распределения ресурсов. Видите ли, Крузе с попутчиками считает, что омни — лишь первая стадия преобразования человека. Что, если мы действительно достигнем сверхизобилия в материальных потребностях, обычные человеческие личности с этим не совладают и мы за пару поколений выродимся.

— Как говорится: «на небесах такая скука», — рискнула вставить Кандара.

— Да. И наши наиболее радикальные коллеги утверждают, что эту проблему можно решить только генетическим совершенствованием человеческой нервной системы.

— Неужели? Иными словами, раз люди не годятся для нового идеального общества, заменим людей? Звучит достаточно по–фашистски.

Ойстад хмуро кивнуло.

— Однако же, если бы не первые идеи Яру о способах достижения равенства, меня бы не существовало на свете. А я себя вполне устраиваю.

— То есть вы за продолжение искусственной эволюции?

Оне пожало плечами и оглянулось на Тайле в поисках поддержки.

— Прежде надо будет решить технические задачи и вывести проблемы изобилия в реальность, не то вся идея утонет в спорах о числе ангелов, способных танцевать на острие иглы. А при всех достижениях команды фон Неймана здесь, на Ониско, мы пока и близко не подошли к самореплицирующимся одиночным модулям. У человечества еще остались нерешенные задачи. Не бросаться туда с отверткой в руках, — Джессика указала на созвездие недостроенных жилых цилиндров, — а развивать и улучшать то, что уже имеем. Кое–кто из наших беспокоится, что развитие выходит на плато, — даже при участии Ген 8 Тьюрингов.

— Кривая всей человеческой технологии выравнивается, — заметила Кандара. — И все же мы теперь — раса звездных жителей. Как и следовало ожидать.

— Но возможности дальнейшего продвижения ограниченны. А сколько проблем просто исчезнет, когда мы сумеем построить настоящие фон–неймановские модули!

— Никогда все не начинается с тяжелых сапог и черных мундиров, — сказала Кандара. — Только с добрых намерений. А кончается всегда этим.

— Мы не собираемся никому навязывать свое мировоззрение. Мы совершенно не такие.

Кандара на это торжественное заверение лишь улыбнулась. И уголком глаза заметила, что Джессика тоже скрывает улыбку.

— Мы же просто философствуем, — сказала Кандара. — На ваш лад.

Тут она обратила внимание на женщину, вошедшую вслед за Крузе. Ее трудно было рассмотреть за тучей сведений, выплеснутых на линзы Сапатой.

— Эмилья Юрих, — изумленно выпалила Кандара.

Эмилья хорошо смотрелась для своих ста шестидесяти лет. «Безусловно лучше, чем Яру», — подумалось Кандаре. Ее темные густые волосы были уложены вокруг головы в сложную прическу. Высокие скулы выдавались под здоровой, лишенной морщин кожей, какую ожидаешь увидеть у двадцатипятилетних. Светлые серые глаза быстро обежали комнату и оставили у Кандары впечатление, что ее оценили — причем невысоко. Женщина держалась едва ли не царственно, и эта осанка позволяла ей с непринужденным изяществом носить черное с алым платье из индийского шелка с воротником–стойкой.