С Володей мы стояли в коридоре, курили. Мимо тянулся густой поток людей, рассасывался по комнатам.

Мы стояли в сторонке одинокими наблюдателями.

– В сущности, - сказал печально Коростельский, - Лариса Окоемова самая обыкновенная женщина. Ты не находишь, Виктор?.. Хотя есть в ней нечто... Я повидавший многое человек, и мне, ты знаешь, чужды всякие сантименты, но тут я как бы заново открыл для себя что-то очень важное, забытое. Что-то раннее, что опасно забывать. И я открыл это благодаря Ларисе. Ты замечал, как она умеет отзываться на чужую боль?.. Прости, что я так откровенен с тобой, но ты мой единственный здесь друг, и я вполне доверяюсь твоему такту и душевному расположению.

– Кого из нас любовь не делала идиотом, - подтвердил я.

Мимо все шли и шли люди, многие с нами здоровались. В воздухе стоял гул взаимных приветствий, похожий на вступление к популярной передаче "С улыбкой".

– Как бы то ни было и что бы с нами ни происходило, - сказал Коростельский, - надо продолжать жить и работать. Иными словами, идти и составлять сводку по групповым показателям.

– Надо продолжать жить и идти работать, - согласился я. После этого мы закурили по следующей сигарете и дождались, пока вернулась Окоемова. При ее появлении Коростельский закашлялся.

– Чахотка у парня, - сообщил я Окоемовой.
– Последняя стадия. На почве избытка впечатлений.

– Не надо так шутить, Виктор Андреевич, - отозвалась Окоемова, принимая сигарету из Володиных рук.
– Есть вещи, с которыми лучше не шутить... Бедная, бедная Мария Алексеевна. Кто бы мог подумать.

– А что с ней?
– спросил я.

– Вы очень переменились после этой командировки, Виктор Андреевич! мягко попеняла Лариса, глядя в усталые очи Коростельского.
– Прямо жуть берет с вами разговаривать.

– Метит на место Анжелова!
– съязвил Коросгельский, но, видно, неудачно. Лариса бросила окурок в урну и, ни слова не сказав, пошла от нас, остро чувствующая чужую боль...

Около одиннадцати, когда моя докладная была готова и когда я собирался отбыть уже в министерство, меня вызвал Перегудов. Я шел к нему неохотно, зная, что предстоит еще один душещипательный разговор.

Не нужный ни мне, ни ему. Нелепый и унизительный для обоих.

Мы оба попали в инерционное движение обстоятельств, которое было сильнее нас. Остановиться - значило упасть. Да я и не хотел останавливаться. Может быть, впервые в жизни я так долго не отступал, и радовался, что могу это сделать, что хватает лютости и- чести. Суета Перегудова, его попытки урезонить строптивца лишь забавляли меня. За эти две недели мне довелось все же узреть мир каким-то иным зрением. По коридору к кабинету Перегудова шел сейчас вразвалочку, лениво, победитель, богатырь, то есть человек твердый и целеустремленный, а не раздираемый вечными сомнениями, шарахающийся из угла в угол от множества противоречий, так сказать, окружающей среды, взглядывающий вокруг с робкой и извиняющейся улыбкой, как бы из-под собственной подмышки...

Владлен Осипович встретил меня стоя. Я спокойно смотрел на его бледные щеки, обвисшие к губам, и видел старика, сломленного жизнью, и жалел его, насколько победители могут жалеть мельтешащих где-то позади неудачников. Я улыбался.

– Улыбаешься?
– сказал Перегудов.
– Кляузу-то отправил уже?

– Только сочинил.

– Напрасно трудился... Подкузьмил ты, дружок, целый коллектив. Молодец! Герой! Мне звонил утром Никорук, они сами уже в министерстве.
– Владлен Осипович по-прежнему не глядел на меня, а из голоса его выпадали каменья.
– Торжествуй, Виктор Андреевич, топчи их всех и дальше. Так держать!

– Я не совсем понимаю...

– Чего тут понимать. Никорук и Капитанов взвесили все "за" и "против" и попросили министра приостановить вопрос с премированием. На неопределенный срок. Я думаю - ненадолго.

Перегудов усмехнулся, будто какому-то далекому нежному своему другу, и впервые взглянул мне в лицо.

Его взгляд был пуст, как бездна. Меня там не было.

– Ну что, Виктор Андреевич, теперь ты, надеюсь, удовлетворен?

– Очень, - сказал я.
– Большое спасибо!

– А может, лучше бы в тюрьму их упрятать? А-а?

Другим в науку. А-а?

– Не надо, - сказал я.
– В тюрьму не надо.

Поклонился и вышел. Пересек просторную приемную, выбрался на улицу. Мне хотелось лечь на землю и задремать хоть на миг. Постучать башкой о столб.

Никогда, никогда не чувствовал я себя так скверно.

Ни жить, ни любить нету мочи. Зачем все это?

Я зажмурил глаза, сжал веки до белого сверкания искр. Потом тряхнул головой, закурил и пошел к себе в отдел...

ЭПИЛОГ

...Кое-какие события произошли с тех пор.

Дефект в приборе был устранен группой Капитанова.

Перегудов не принял никаких мер, не вызывал меня больше и при случайных встречах здоровался с нарочитой официальностью. Потом все постепенно забылось, появились новые производственные задачи, а с ними и новые хлопоты и новые волнения. Жизнь потекла дальше... И вот однажды в институте возник Прохоров собственной персоной. Выглядел он умиротворенным и добродушным, не хрустел пиджаком и не мельтешил. Лукаво улыбаясь, сообщил, что с его переводом вопрос решен положительно, и поблагодарил меня за протекцию. Не знаю, сколько было в его благодарности насмешки, но вполне вероятно, что Перегудов поставил его в известность о моей ретивой настойчивости в этом деле, и тогда его вежливые слова могли быть искренними.