Сегодня и курортная, игрушечная часть города раскалилась добела. Что уж говорить про "индустриальный массив". Ничем не защищенные от солнца коробки блочных домов, казалось, вдавились, влеклись в асфальт, как в тесто. Полкилометра от спасительной тени деревьев до проходной я преодолел, точно муха, угодившая в щи и ползущая к краю кастрюли. Пропуск мне не заказали, пришлось из проходной звонить Капитанову. "Долго спите, заметил он раздраженно.
– Сейчас позвоню насчет пропуска, и валяйте прямо ко мне!" - "Слушаюсь!"

Видимо, он не поверил моему солдатскому отзыву, потому что буквально через две минуты - я еще возился с пропуском - появилась Шурочка Порецкая.

Да какая нарядная - с двумя нитями янтарных бус на шее и с толстыми золотыми серьгами в ушах.

– С тобой, Шурочка, опасно ходить темным коридором.

– Почему?
– она сразу покраснела.

– Бандиты!
– пояснил я.
– Налетят, золотишко сорвут и меня заодно кокнут. Как свидетеля.

– Все шутите, Виктор Андреевич, - сказала она, щурясь от солнца.
– Все вам весело.

– А чего грустить-то, чего грустить? День-то какой разгулялся. Эх!

Мы шли по внутренней территории. Сомлевший гусь валялся под чахлым кустарником, как убитый.

– Вам весело, а всем другим грустно.

– Кому грустно-то, кому грустно? У кого совесть чистая, тот завсегда весел. Конечно, если живот болит либо зуб, тогда не до смеху. А так - чего грустить-то, Шурочка?

В пустом прохладном вестибюле Шурочка остановилась:

– Почему вы со мной так разговариваете?

– Как?

– Дурашливо. Вы меня не уважаете?

– Полно, Шура. Я боюсь тебя.

– С чего бы это вам меня бояться?

Я состроил гримасу печали и закатил глаза.

– Ты - молодая, красивая, вся в золоте, а кто я?

Убогий странник. Боюсь я ненужных мечтаний.

– Не надо, Виктор Андреевич. Я серьезное вам хочу сказать.

– Говори.

Шурочка оперлась ручкой на колонну, приблизила ко мне лицо - все ее веснушки можно пересчитать.

– Всех вы у нас переполошили... Знаете, это, может быть, гадко, но я скажу. Я не подслушивала, случайно... Владимир Захарович что думает про вас. Он сказал, если этот... московский сыщик сам не уберется, мы ему поможем уехать. Вот.

Я попытался поймать ее взгляд, но не смог. Она отворачивалась.

– Кому он это сказал?

– Шацкой...

– Ну и что? Хотят мне с билетом помочь, только и всего. А ты считаешь, они меня убьют?

– Перестаньте!

– Шура, - сказал я, дотрагиваясь до ее плеча, которое она тут же резко отдернула.
– Хочу и я спросить тебя серьезно. Можно?

Она ответила взглядом, полным странной тревоги.

– Почему ты ко мне так добра?

– Мне жалко, - сказала она.
– Вы один, а нас много.

– Неправда, Шура. Не много. Не может быть, чтобы много. И я не один.

Крутнулась на каблуках (туфли какие, черт возьми!), пошла к лифту.

– Ты куда, Шурочка?

– Как куда? К Капитанову. Он ждет.

– Но мне к нему не надо. Мне надо к давильщику Горжецкому.

– Но Капитанов ждет!
– Она сказала это без особого напора, как человек, привыкший к превратностям судьбы и уже махнувший на них рукой. Доверчивое дитя, если бы ты знала, как хороши твои волосы, как таинственны движения, какое вокруг тебя золотое сияние. Когда узнаешь, будет поздно.

– Ну и пусть чуток подождет. Мы мигом. Я пару слов скажу только Горжецкому. И точка.

Между нами шла маленькая война, в которой я легко мог выиграть каждое отдельное сражение, но победить не мог. Я знал, почему Шурочка нацепила золотые серьги и янтарные бусы, знал, почему она сообщила про Капитанова, знал, почему звонила в гостиницу утром, я многое знал такого про нее, что она сама никогда про себя не узнает; но это не приносило мне радости. Пусть бы лучше она все знала, а вокруг меня сплетали свои сети серебряные шмели. Пусть бы я стоял, опершись рукой на колонну, а кто-то другой, всезнающий, подкидывал сухие поленья под мое горящее, несмышленое сердце.

Страшная кара человеку - утоленное любопытство.

К Горжецкому (в моем списке номер шесть) идти было рядом, он работал на первом этаже. Человек с такой пышной актерской фамилией оказался тщедушным мужичком неопределенного возраста. Весь вид птичий, несолидный, даром что давильщик. В комнате-мастерской, где он работал, было шумно, накурено и пахло газом. Шурочка из дверей показала мне пальчиком на Горжецкого и тут же отступила в коридор.

Увидев, что к нему приближается незнакомый человек, Горжецкий выскочил из-за стола с явным намерением скрыться.