– Ладно, - говорит, повеселев.
– Честно говоря, надоело мне все это, только работать людям мешаем.

Вы сами-то участник разработки?

– Косвенный.

– И что же вы надеетесь выудить у наших специалистов?

– Хочу ближе ознакомиться с процессом изготовления. С технологией.

– А ваши коллеги не ознакомились?

– Прибор-то не идет!
– говорю я тупо и с обидой. Представляю, как он делает супруге красноречивый знак пальцами у виска - прислали, мол, очередного болвана, будь они неладны. Если это так, то я могу поздравить себя с успешным началом. Это скорее всего так, потому что Никорук продолжает совсем уж радушно, точно хлебосольный хозяин приглашает к столу дорогого гостя.

– Действуйте, Виктор Андреевич. К сожалению, не смогу с вами сегодня встретиться (разумеется, я для него не фигура), а товарищам накажу, чтобы во всем шли навстречу. Познакомьтесь, что ж. Золотой, скажу вам, у нас народ. Сами убедитесь. Не столичные, конечно, ухари, но землю носом не роют. Нет, не роют... В случае каких-нибудь затруднений звоните, не стесняйтесь. С гостиницей как у вас?

– Чудесно.

– Желаю успеха!
– Не удержался от колкости: - Отдохните, позагорайте, пляж у нас мировецкий. Я уж, грешным делом, подозреваю, не в порядке ли поощрения посылает к нам гостей мой друг Перегудов?

Я смущенно и с благодарностью хмыкаю - болван, он и есть болван. Спрашиваю под сурдинку:

– А правда, Федор Николаевич, что блок ваш на премию выдвигают? Или сплетни?

Никорук крякает, фыркает, а может, и плюет через левое плечо:

– Рано, рано об этом, любезный товарищ. Ну, еще раз приятного времяпрепровождения.

Все. Гудок, отбой.

Я доволен. Я приступил к работе, и никто не сможет мне помешать довести ее до конца.

Буфет на этаже напоминает девичью светелку - чисто, бело, на стенах нарядные пейзажики неизвестных художников, на маленьких столиках - ажурные скатерки и цветы в синих стеклянных вазочках, на окне шторы - небывалый для общепита "ют. За стойкой, рядом со сверкающим никелевыми боками кофейным агрегатом - пава в белоснежном халате. Она скользит рассеянным лазоревым взглядом по столикам, по посетителям, по мне, горемыке, и в этом взгляде я читаю травяную грусть. Такие лица любил рисовать Кустодиев Будьте добры, полстакана сметаны, вон тот бутерброд с ветчиной, яйцо и чашечку кофе.

Пава трогается с места и заполняет собой все узкое пространство за стойкой. И такие фигуры Кустодиев любчл рисовать. Это не человек движется передо мной, это подает мне завтрак сама всевластная мать-природа, воплощенная в женщину.

Я протягиваю десять рублей, пава небрежно бросает их в ящик, небрежно отсчитывает сдачу.

– До пляжа отсюда далеко?
– спрашиваю я с единственной целью привлечь внимание.

– До пляжа?
– Замедленное ее сознание всплывает на поверхность, и на меня обрушивается поток холодных голубых лучей.
– До какого пляжа? До озера?

– А я не знаю. Первый раз ведь в городе.

– Так вы ступайте через парк и прямо все время идите.

– И приду на пляж?

– На озеро. Там уж увидите.

Вот незадача. Сознание ее снова погрузилось куда-то внутрь ея, и взгляд безразлично заскользил по стенам. И я понимаю, что грех ее отрывать от велики к скорбных дум. Ей даже лень вытереть сметану с пальцев, которыми она ненароком угодила в мой стакан.

Завтракая, я нет-нет и поглядываю на удивитель- - ную буфетчицу, и один раз она замечает мой взгляд и вдруг загадочно улыбается, отчего я проглатываю непережеванный кусок ветчины. О, чудо незнакомого и прекрасного женского лица, свирепую власть имеет оно над нами!..

Ат,рес предприятия я узнал } портье - пять оста-., новок на автобусе. Я решил идти пешком, и правильно сделал. Чудесная получилась прогулка. Я шел словно по киношному павильону. Улицы разноцветных, деревянных, стройных домиков, красочные витрины магалшчпков, в основном, как я понял, торгующих сувенирами, кое-где двух и трехэтажные блочные дома, почти не портящие общего праздничного впечатления, зеленые пушистые аллеи, припорошенные лучами нежаркого утреннего солнца, блестящий булыж- .

ник мостовых - все умытое, чистое, непыльное, и люди, попадающиеся навстречу, улыбающиеся, без тени усталости на лицах, с плетеными корзиночками, полными фруктов, с пляжными принадлежностями, в пестрых легких одеждах, участники какого-то тайного карнавального шествия. Разительное отличие от московской душной летней толчеи. Казалось, на этих ласковых улицах, под свежим небом нет места заботам и горю, слезам и разочарованию. Я влюбился в этот город с первого взгляда. А когда дошел до черты, откуда открывался совсем иной пейзаж - обыкновенное шоссе, конвейерный микрорайон, близнец десяткам московских, и сверх всего привычный взору чернильный столб дыма над заводиком, - неодолимая сила повлекла меня в сторону и усадила на замаскированную сиренью скамейку. Творилось со мной чгото неладное, кровь вяло текла по жилам, голова кружилась, душистый воздух клонил в сон, к воспоминаниям. Я думал, что снова позвала меня издалека Наталья Олеговна, и покорно склонил голову, приготовившись к встрече. Но это была не она. И никто. Это была вязкая сердечная слабость, расплата за сумасшествие и счастье последних московских недель, я не мог ей сопротивляться и поплыл по течению...

С Перегудовым я познакомился через его жену, а с ней самой, с Линой Петровной, встретился при весьма забавных обстоятельствах. Ехал в автобусе в час пик (москвичи знают, что это такое) и стал свидетелем дорожного скандала, тоже очень типичного. Есть такие люди, большей частью пожилые, которые именно в переполненном автобусе утверждают себя как личность. В поисках свободного местечка они тратят столько энергии, сколько иной альпинист не тратит при восхождении на Эльбрус. Любимая тема их автобусных выступлений - хамство молодых людей, не уступающих место инвалидам, и шире - о падении нравов вообще. Они бывают настолько агрессивны, что с криком: "Не пихайте меня локтями!" - способны нанести членовредительство. Однажды я зазевался, не успел сразу вскочить с места, и пожилая гражданка с забубённым лицом содержательницы "малины", с садистской улыбкой отдавила-таки мне ногу кованым каблуком. С тех пор я остерегаюсь садиться в автобусах или в метро, если не вижу рядом минимум пятьшесть свободных мест.

В этот раз в автобусе, в толчее, куражился полупьяный мужчина в клетчатом пиджаке, с кирпичом вместо лица. Тоже знакомый тип - этакий автобусный свободомыслящий вития, подделывающийся под юродивого. Сначала он куражился сам по себе, а потом привязался к худенькой женщине с двумя огромным"

хозяйственными сууками. Чем уж она ему досадиланеизвестно, скopеe всего просто оказалась под рукой.

Тип требозат от женщины ответа на какие-то туманные "философские" вопросы и, не получив оных, перешел к угрозам и разоблачениям. Он брызгал слюной, издавал горловые хрипы, сверкал гнилыми зубами и, в общем-то был не сильно пьяный, а сильно дурной.