– Витя, мне не надо от тебя подарков. Мне не надо от тебя ничего. Неужели ты не понял?

– Посмотри, какой красивый платок!

– Платок безвкусный... Ешь быстрее, я спешу.

Я глотал ложку за ложкой под ее пристально-изучающим взглядом.

– Витя!
– сказала она вдруг потеплевшим голосом.
– Мне не хочется делать тебе больно, но пойми Же, все кончено. Да и не было ничего. Конечно, я сама дала тебе повод думать иначе. Пожалуйста, прости меня за это.

Я отставил тарелки, зашнуровал туесок.

– Пошли!

Дождик истощился, смеркалось. Было свежо, и земля слегка покачивалась под ногами.

– Посидим немного?

Сели на скамеечку на детской площадке. Я закурил. Все мои ощущения сделались расплывчатыми, как сумерки.

– Что с тобой творится, Ната, я не пойму. Мы жили вместе, обнимались, любили друг друга. Это было. А ты говоришь - не было... Я всегда догадывался, что ты сумасшедшая. Сейчас, по-моему, у тебя обострение. Но все пройдет. Ты увидишь: я буду терпеливым и внимательным мужем. Николай Петрович...

– Витя, ты помнишь, как я быстро к тебе пришла, сама. У меня была тоска, страшная тоска. Теперь тоска прошла, и я хочу быть одна. Повторяю, я виновата перед тобой...

– Ничему не верю. Ты не понимаешь, что говоришь.

Сумерки постепенно, сантиметр за сантиметром, отдаляли ее от меня, и придвинуться к ней я не мог. От нее исходило тепло и очарование непостижимости.

– По-настоящему я всегда любила, и теперь люблю, только своего мужа. Я не хотела тебе говорить, чтобы не расстраивать еще больше. Но это так. Ты же видел его. Его не любить невозможно.

– Ты его жалела, он сам сказал.

Прожурчал ее грудной, струящийся смех.

– Его жалеть? Все равно что жалеть бога.

– Женщины способны на это.

– Может быть, но только не я.

– А Каховского ты не любила?

– Наверное, нет.

– И меня?

– Тебя уж точно - нет.

Если у меня и оставалось какое-то желание, так это встать поудобнее, навалиться на нее и задушить. Проделать все быстренько, чтобы ей не было слишком больно. Это было даже не желание, а жгучая потребность.

– Когда я буду умирать, - сказал я, - то и тогда буду тебя ненавидеть.

– Вот и отлично.

Вставая, Наташа слегка, по-дружески, коснулась моей руки: попрощалась. Я устремился за ней.

– Провожу тебя к подруге.

– Это далеко.

– Тем более.

Она пожала плечами. В метро у меня не оказалось пятака, а у Натальи был проездной. Пока я разменивал двухгривенный в автомате, она уже спускалась по эскалатору. Даже не оглянулась, где я. Но я догнал ее, догнал. Несколько остановок мы проехали молча.

– Значит, ты меня никогда не любила?

– Нет.

Упустив момент задушить ее на укромной скамейке, теперь я, конечно, не мог этого сделать на виду у пассажиров.

– Тебе не надоело ломать комедию?
– спросил я.

– Я не ломаю комедию, Витя. Я говорю тебе правду, пойми... И говори тише, пожалуйста.

На "Площади Ногина" сделали пересадку. Я брел за ней как в тумане. Видел только ее светлый жакет, бежевую юбку, прядь волос, прыгающую над маленьким розовым ухом. То и дело натыкался на людей.

Главное, я не мог представить, как вернусь домой и что там буду делать. В моей голове жужжал рой пчел.

Некоторые, побойчей, пытались выпрыгнуть через уши.

– У тебя так бывает, Ната?
– спросил я.
– Как будто в голове пчелы?

– Ну-ка, тряхни головой резко.

Я тряхнул, щелкнув зубами.

– Есть такие беленькие искорки?

– Есть.

– Это давление. Тебе надо побыстрее домой, выпить чаю и лечь в постель.

– Вот у твоей подруги и лягу на раскладушке.

Мы подъезжали к "Текстильщикам".

– Я тебя не приглашаю к подруге, Витя.

– Как же клятва Гиппократа? Я болен, ты должна мне помочь. Ты врач.

На остановке вышли. Наталья глядела на меня в раздумье. Я с безразличным видом разглядывал колонны. Потом сказал:

– Очень плохо. Чувствую, что сейчас упаду на каменный пол. Я ведь много ночей почти не спал. Все думал о тебе. Как устроимся, как будем жить. Я бы хотел завести второго ребенка не откладывая. Чего ждать?

Мы уже не молоды. Верно?