– Дядя Витя, а где мама?

– Она меня за тобой послала, малыш. Одевайся.

Трудно далась мне эта ложь, но ничего, проскочило. Лена подошла к шкафчику, на котором была нарисована зеленая морковка, и начала готовиться к уходу.

Каждое движение ее было исполнено глубокого смысла и сознания ответственности. Первым делом она сняла свой детсадовский передничек и повесила его на плечики. Потом упаковала игрушки в прозрачный пакет и перевязала его ленточкой. Сняла и глубоко засунула в шкаф тапочки, а взамен обула ножки в плетеные сандалеты. Влезла в короткую юбочку с синими цветами по подолу и надолго задумалась, стоя ко мне спиной.

– Ты что, Леночек?

Повернулась ко мне - в руке гребешок. Я понял, взял у нее гребешок, сел на низенькую скамеечку и стал ее причесывать. Легкие светлые кудри проскальзывали сквозь зубчики, как песок. Головка пахла свежим мылом. Она стояла, твердо упершись сандалетами в пол. Маленькая грациозная женщина, чудо!

– Все, - сказал я.
– Полный порядок.

– А бант?
– спросила она удивленно.

Я завязал ей бант - широкую голубую ленту - пышным узлом. Руки у меня слегка дрожали, и сердце подкатывало под ребра. В любую минуту могла появиться Наташа.

– Может быть, ее мама зайдет попозже, - обратился я к воспитательнице.
– Мы не очень четко договорились. Вы скажите, что девочку забрал Виктор Андреевич, как она просила.

– Хорошо... Лена, до свидания!

– До свидания, Тамара Яковлевна.

На улице девочка по-хозяйски взяла меня за палец своей мягкой лапкой:

– Сейчас мы пойдем к маме, да?

– Как хочешь. А можем сходить в кино. Или еще куда-нибудь. Как хочешь.

"Самое правильное, - подумал я, - вернуть ее обратно, пока не поздно". Я вдруг почувствовал безотчетный непонятный страх, жгучее беспокойство. Рядом со мной вышагивала сама доверчивость, сама невинность. Кто я такой, чтобы она так безмятежно держала меня за палец? Наталья может окончательно рехнуться, не найдя дочь на месте. Что я делаю, болван?

– Ну, так как?
– спросил я.

– А мама не будет сердиться?

– Если и будет, то только на меня.

– Дядя Витя, тогда... тогда давай поедем в парк.

– Зачем?

– Там такие есть качели... и еще много всего. Там очень весело. Мы быстро-быстро там побудем, совсем немного.

Мы сели в такси и поехали.

Поехали. Лена смотрела в окно, показывала пальчиком, вскрикивала: "Ой какая собачка!", "Ой, дядя Витя, вон река!". Она оживилась, подпрыгивала на сиденье, теребила мой рукав. Из глаз - искры счастья.

Какая-то сила, которой не было названия, руководила мной, и я слепо ей подчинялся. Сначала я собирался забрать Леночку к себе домой и там ждать звонка Натальи. Она бы позвонила, я бы сказал: "Да, наша дочка у меня. Мы играем в шашки". Или что-нибудь в этом роде.

Теперь мы ехали в парк имени Горького кататься на качелях. И это было, наверное, правильно. Ребенок устал за неделю, ему нужно развлечься. И я тоже устал. И мне надо развеяться. Куда же нам ехать, как не в парк. Пусть Наталья побесится, пусть. Ей полезно...

Я испытывал злое удовольствие, представляя, как она мечется по детскому садику, как раздраженно набирает мой номер, а там - гудки, длинные гудки.

Очень освежает. Я их наслушался досыта, теперь твоя очередь. Кушай на здоровье! То-то слетит спесь твоего царственного равнодушия, то-то ты завертишься, дорогая, как грешница на сковородке. Очень рад за тебя. Очеловечься маленько. В любви важно нанести удар побольнее. Ведь так ты считаешь? Что ж, испытай на себе. Скажешь, ребенок - запрещенный прием?

А любовником пугать -не запрещенный? А бесценный платок, изделие инвалидной артели, в урну - не запрещенный? Все хорошо, что больно. Поспевай подставлять бока. Я тебе еще и не то устрою. Дай только время...

Видимо, не слишком добрая улыбка проступила на моем лице, потому что Леночка случайно взглянула, еще раз взглянула, отодвинулась:

– Дядя Витя, ты чего так смеешься?

– Как?

– Как волк. Ты разве злой?

О, ясновидящие детские очи!

– Нет, я очень добрый.

– Дядя Витя, а почему ты к нам давно не приходил?

– Уезжал в другой город.

Леночка устала смотреть в окно, вздохнула и сказала:

– Знаешь, мне тоже хочется уехать...

– Куда же это, малыш?

– Далеко. И не ходить в детский сад.

– Тебе не нравится в детском саду?

– Не очень нравится. Мальчишки дерутся. Мишка Кленин - такой прямо бандит. По нему давно тюрьма плачет... Дядя Витя, а как это "тюрьма плачет"?

У нее слезки текут, как у детей?