По песку тихо застучали капли. Кхарн посмотрел вниз на свой кулак и на кровь, сочившуюся из разбитых костяшек. Он фыркнул — нечто среднее между смешком и вздохом — и бросил топор на землю.

— Брат, ты так говоришь, словно у нас когда-либо был выбор.

Тemuc приходит в себя, и на его органы чувств обрушивается шквал ощущений. В ушах гудят ворчливые голоса и грохочут молоты. Воздух пахнет огнем кузниц, голой землей, кровью и немытыми телами. Библиарий опускает глаза и видит в своих руках помятый шлем. По многочисленным вмятинам видно, что металл недавно ровняли грубыми ударами молота.

Нет.

Не в руках Тетиса. В руках Ангрона.

— Эй, — раздается чей-то голос. Ангрон поворачивается и видит изрезанную шрамами грудь раба-гладиатора. Человек тянется рукой в кольчужной перчатке и берет шлем. — Последним этот горшок носил старина Кунглас.

Гладиатор проводит пальцами внутри шлема и оскаливается в уродливой щербатой ухмылке, когда выскребает изнутри пригоршню свалявшихся волос и обрывков кожи.

— Он сдох. Погано. Мучился. Молись, чтоб его тень ушла, — не то за собой утащит.

Ангрон ловит брошенный ему шлем, а гладиатор вперевалку уходит прочь и, хохотнув, бросает останки мертвого человека себе в рот.

Вокруг подневольных бойцов лязгают бронированные шагатели, вооруженные поблескивающими электрошокерами. Некоторое время назад гладиаторов выпустили из пещер в коридор, который вывел их в эту темную переднюю. На противоположной стене зияет проход в похожий коридор. Зал пуст, за исключением широкого деревянного стола и нескольких стоек, увешанных ветхим оружием и броней. Самые сметливые и опытные гладиаторы немедленно рвутся первыми схватить экипировку получше. Они быстро разбирают топоры и трезубцы, надевают кольчуги и пластинчатые доспехи, злобно шипя друг на друга.

Ангрон не покидал пещер со времени испытания дьяволовыми слезами. Он ничего не знает ни о самих воинах, ни об их обычаях. К тому времени, как юноша подходит к столу, все ценное уже разобрали — остается лишь тот самый шлем. Юноша заглядывает в него, ощущая застарелый запах крови прошлого владельца, и натягивает на голову.

Машины что-то говорят на квакающем языке хозяев планеты, который Ангрон постепенно начинает понимать. Многие слова еще неясны, но он вычленяет фразу «горячая пыль», когда машины стеной выстраиваются позади гладиаторов и ведут их вперед по тоннелю, выставив перед собой потрескивающие шокеры.

Коридор заканчивается воротами, втрое выше самого крупного гладиатора. Резкими ударами машины подгоняют рабов к створкам. Ангрон оказывается в центре толпы. Чем ближе к воротам, тем явственнее ощущается вибрация стен и пола. Слышится невнятный шум. Ритмичный грохот, словно бой барабанов. Барабаны и рев толпы.

Из трещин в потолке сыплются мелкая пыль и песок. Гладиаторы начинают реветь, колотить себя кулаками по груди и сталкиваться головами, глухо лязгая мятыми доспехами. Створки ворот распахиваются, и Ангрон щурится за неровной Т-образной прорезью шлема, когда на рабов обрушиваются слепящий свет и грохот.

— Доброй тебе смерти, — говорит редкозубый гладиатор, оглядываясь на Ангрона с уже знакомой безобразной улыбкой на лице.

Рабов выталкивают на свет, и Ангрон видит, что снова попал на арену, где вынес пытку дьяволовыми слезами. Зиккурат исчез, и не осталось никаких следов жгучей воды. Вокруг Ангрона расстилается огромная чаша спекшегося, растрескавшегося под солнцем грунта, над которым гуляют пылевые облачка.

Вокруг рабов — гораздо больше людей, чем тогда, когда они карабкались по зиккурату и гибли в кислоте. Многие тысячи зрителей, сбившихся в тесные ряды на скамьях, и ярусы амфитеатра забиты до отказа. Оглушительный рев вздымает над раскаленным песком арены пыльные буруны. Ангрон чувствует безудержное остервенение толпы, ее неутолимую жажду крови.

Глаза Ангрона еще не успевают привыкнуть к свету, как рядом с ним умирает человек. На лицо юноши брызжет горячая кровь, которая почти ослепляет его, но все же он успевает отскочить в сторону от падающего тела. Сильнейшие гладиаторы сбились в стаю, разделяя и истребляя слабых и плохо вооруженных рабов, топчущих горячую пыль рядом с ними.

Ближайший боец с ревом обрушивает на юношу топор. Но его рука опускается медленно, невероятно медленно, и Ангрон с легкостью отступает от лезвия, как и от следующих трех размашистых ударов. Юноша замечает, что движения гладиатора уже сковывает усталость, с него ручьями льет пот, к которому белесой коркой липнет пыль. Ангрон уклоняется еще раз, дожидаясь, пока противник не вытянется слишком далеко, и позволяет инстинкту взять свое.

Он резко выбрасывает кулак и бьет гладиатора в сердце. Кость гнется и трескается со сдавленным хрустом. Гладиатор отчаянно хватает ртом воздух, но ему больше уже не вздохнуть. Удар оставляет в груди глубокую вмятину, и, когда юноша отводит кулак, его соперник валится на землю в предсмертных судорогах. Ангрон разжимает коченеющие пальцы на рукояти топора и вовремя успевает заблокировать летящую на него шипастую булаву.

В бою он почти не слышит рева толпы. Шум стихает до отдаленного шелеста прибоя на океанском берегу, чувствуется теплом на спине, которое вспыхивает каждый раз, когда топор Ангрона отнимает чью-то жизнь.