И вправду, вокруг них были только длинные плоские доски, среди которых нигде не было заметно ни одного люка. Длинные тонкие доски были светло-серыми от времени, серыми, как тягучие однообразные дни, и казались совершенно бесконечными. Это выглядело так, как будто перед ними лежала бесконечность, готовая стать вечностью. Серые дни были досками, серые доски были днями. Ряд досок составлял месяц. Несколько рядов были годом. Больший кусок пола равнялся столетию. Несколько таких столетий – и готово тысячелетие. Квадраты крепежа, все эти балки и стропила, врастали в тысячелетия, поддерживая всю историю и предысторию, все время на плечах этого места, пока миллионы дней-досок, месяцев-досок, лет-досок не переплетались в неизвестное будущее и прошлое.

– Мы вскоре должны дойти до конца чердака, – пробормотал Джорди. – Даже если мы оставили мебельный склад позади нас. Я имею в виду, когда мы ехали по автостраде, я видел эти огромные склады. Каким образом мы перебираемся из одного дома в другой, я даже понятия не имею, но каким-то образом это происходит. Может быть, за нашим задним садом есть какие-то промышленные строения. Я не смотрел, а вы?

Двое других ему не ответили.

Несмотря на свои слова, Джорди вынужден был признать в душе, что линия горизонта расширилась во всех направлениях, теряясь где-то в полумраке чердака. Над ними было небо в треугольной решетке стропил, и иногда сквозь него из внешнего мира заглядывало грязное квадратное солнце. Золотистый свет, полный танцующих золотистых частиц пыли. По-настоящему волшебный. Джорди это напоминало точки переходов, которые могут перенести человека в золотой мир, но конечно же когда он оказывался в столбе света, ничего не происходило. Это был просто солнечный свет, и блестящие танцующие пылинки пронзали сумрак.

Он вынужден был признать, что его «складская» теория совсем не похожа на правду. Даже если под ними был самый большой склад в Англии, он не мог иметь такой огромный чердак. В то же время Джорди напоминал себе, что, когда находишься в доме без мебели, он всегда кажется больше. А на чердаке хватало открытого пространства.

Но, куда бы он ни посмотрел, конца-края этому чердаку видно не было. Казалось, он будет тянуться бесконечно.

Двигаясь по равнине из деревянных досок, за пределами деревень, Джорди, Хлоя и Алекс вышли с окраины чердака в центральную пустыню. Предыдущие путешественники оставили здесь перевернутые зонтики, открытые небесам, и они торчали повсюду, словно выступы на бескрайней равнине. Очевидно, они располагались под теми местами, где крыша протекала, поэтому эти «чаши» наполнялись каждый раз, когда снаружи, в настоящем мире шел дождь. Поэтому дети могли пользоваться этими оазисами в бескрайней плоской деревянной пустыне чердака, где даже пауки попадались очень редко. Иногда над их головами в темноте пролетала летучая мышь, молнией проносясь мимо грязных световых люков. На полу порой лежали жучки лапами вверх, упавшие с большой высоты откуда-то с покатых шпалер под крышей.

– Интересно, как это место называется? – спросил Джорди.

– Аттика, – сказала Хлоя. – Я называю его Аттика.

Не получив никакого ответа, она добавила:

– Слово attic [3] происходит от названия местности в Древней Греции. Афины были ее столицей.

– Ты чертовски много вызубрила, – проворчал Джорди.

– Нет, я просто люблю литературу и языки. Я не так хорошо разбираюсь в естественных науках, математике и географии, как вы двое. Ну, может, в естественных науках я и не хуже, но не в географии. По крайней мере, не в географии современного мира. Я лучше знаю географию античного мира.

– Хорошо, хорошо, – проворчал Джорди, – ты все знаешь лучше. Но кого это волнует сейчас? Мы потерялись. Ты можешь голыми руками сделать компас? Нет. Ты можешь нарисовать мне точную карту тех мест, по которым мы прошли? В некоторых вещах ты хорошо разбираешься, но кое в чем я лучше.

Хлое не хотелось ссориться, поэтому она ничего не сказала, хотя была совершенно уверена, что Джорди тоже ничего этого не может.

Пару раз они натыкались на непреодолимые препятствия, состоящие из переломанных проволочных вешалок для одежды, которые были сплетены вместе в невообразимую массу. Некоторые из этих преград были высотой в два метра и шириной километра в два, без единого просвета в переплетении проволоки. Кое-где болтались клочки одежды, предупреждая неосторожных путешественников о том, что было с теми, кто попытался штурмовать эти стены. Через эти металлические заграждения не было никакого пути; крючки вешалок опасно блестели, напоминая рога африканских носорогов.

Для Хлои это путешествие было чем-то вроде пересечения неизведанного континента, полного странных опасностей и трудностей. Ей по-прежнему казалось, что за ними следят, и она часто оборачивалась, надеясь хоть краем глаза увидеть существо, которое следует за ними. Но на горизонте виднелись только несколько каких-то куч и ничего не двигалось. Ни движения, ни звука вокруг. Даже слой пыли лежал нетронутым на древних досках и напоминал рыжевато-коричневую муку. Тишина и неподвижность впереди и позади них были абсолютными, как в каком-то странном святилище.

Теперь, когда Хлоя знала, что здесь есть люди, которые могут причинить им вред, она все время была начеку. Кто знает, какие существа могут поджидать их за этой мрачной завесой? После того как они встретились с такой агрессивной формой жизни, все возможно. Даже то, чего совсем не ждешь.

– Что это там, вдалеке? – спросил Джорди, останавливаясь, чтобы сделать глоток из очередного зонтика-оазиса. – Вы видите?

Алекс и Хлоя внимательно всмотрелись в сумерки. Казалось, что там были холмы, вначале невысокие, но дальше вырастающие до размеров огромных гор. В легком тумане солнечного света, проникающего на чердак через щели и трещины в крыше, они увидели, что одни холмы состоят из кучи стульев, а другие – из обломков спортивного инвентаря, а горы – из обломков ржавого оружия.

В этом грандиозном скоплении старого металла они различили старинные ржавые ружья, дула которых, как тысячи раскрытых черных ртов, выдавались из верхних скал; ржавые штыки и мечи, выступающие своими ужасными остриями из нижних рядов, грозя проткнуть насквозь любого, кто решится забраться на гору; покатые скользкие шлемы, на которых так легко было поскользнуться. Эта гора возвышалась над окружающей местностью и буквально дышала злобой, жестокостью и ненавистью. Ее вершина уходила вверх на немыслимую высоту, куда-то к самой крыше, выше, чем могли летать летучие мыши, выше, чем свет, падающий из более низких окон. Выше, еще выше, в непроглядную тьму космоса, где нет воздуха и нечем дышать. Там ее вершина, без сомнения, протыкала верхний конек крыши своим острым лезвием.