– Карл? Ты серьезно?

– У имен есть тайна, – серьезно сказал он. – Магия имени, помнишь?

Я не помнил.

– И вообще, откуда она знает, как меня зовут?

– Она знает все – она мой секретарь.

Артур согласно кивнул и потянулся к моей сумке.

– Давай помогу.

На свет выбралось то, что обычно в новое жилье сразу не перевозят: настенный постер, коробка со всякой всячиной, две медали за шахматы и плавание на цветных ленточках. Артур избавил от оберточной бумаги неоновую вывеску – чуть больше альбомного листа с надписью «Open» – его же собственный подарок на шестнадцатилетние. Он приложил ее к стене рядом с криво приклеенным постером с Самантой Фокс.

– Боюсь, местная проводка такое не потянет, скептически заметил он.

– Вешай давай.

Вывеску он прихватил двумя гвоздиками, погладил Саманту по голой ноге и довольно оглядел собственную работу.

– Откуда у тебя вообще это? Я про такое увлечение восьмидесятыми? Понимаю, что это в тренде, но у тебя еще задолго до того началось. Наверное, наши родители и то плохо это время помнят, – он снова взглянул на Саманту. – Вот ей, наверное, уже шестьдесят или вроде того.

– Неважно. Это просто символ. Кстати, плакат настоящий, не репринт, – гордо добавил я.

– Допустим. А что в этом веселого? Весь этот неон, постеры, старые фильмы. Ты, кстати, все еще слушаешь ту странную музыку?

Я не ответил.

– Все равно не понимаю, – он извлек из сумки мой коллекционный «Спектрум». – Вот это компьютер, клавиатура или что такое вообще?

– Не важно. Ты не поймешь.

Я протер «Спектрум» краем футболки и гордо водрузил на середину стола. Подключать его было не к чему.

– Это атмосфера, Артур. Которой уже не будет. А странная музыка, между прочим – Alphaville, «Afternoons In Utopia» – альбом восемьдесят шестого года. Намного лучше того, что обычно слушаешь ты.

Артур закатил глаза.

– Ну-ну. Верните мне мой восемьдесят седьмой.

Я пожал плечами. Включил неоновую вывеску в заляпанную краской розетку. Неоновые трубочки вспыхнули зелено-розовым огнем.

– Ладно, выглядит круто, – согласился Артур.

Мы стояли рядом и любовались вывеской. Артур еще и косился на постер.

– Чтобы женщина восьмидесятых считалась красивой, она должна была быть похожа на Дэвида Боуи, – глубокомысленно заметил он.

– Твои любимые нулевые годы чем лучше? – спросил я.

– Это другое!

Увеличение Артура культурой двадцатилетней давности выросло из моего трепетного отношения к восьмидесятым. Сначала как протест, потом как способ доказать, что он ничуть не хуже, а теперь уже как чистый фанатизм. Пока я искал старые магнитные кассеты по барахолкам, Артур бродил рядом в наушниках, из которых выбивались гимны Казантипа или искал очередной аккумулятор на свой новенький, но устаревший на два десятилетия телефон. Меня манил неон, его «кислота». Я тащил в дом чудом найденные кассетники, он – ламповые мониторы. Его чудачества терпели, мои не замечали. Он жил в две тысячи седьмом, я в восемьдесят седьмом, а между нами и реальностью болтались целые бесполезные десятилетия.

– Тут есть пиццерия, в которой можно пить, – сказал я. – Рядом вон с тем странным домом из твоей эпохи.

– Ты во всем будешь слушаться свою секретаршу? – язвительно заметил Артур.

– И ты тоже. Так мы идем или нет?

Артур посмотрел в окно. Местный бомонд вел бестолковые беседы на заляпанных подошвами лавках. Между ними и урной слонялся неопределенного возраста субъект в расстегнутой засаленной рубашке и воровато поглядывал на сигареты. На остановке под окном ругались два маршрутчика, постепенно переходя на крепкий мат и угрозы извлечь из-под сиденья монтировку.

– «И с бандюгами жарить спирт»? Вживаешься в роль, писатель?

Я пожал плечами.

– Опасно. У меня в заднем кармане все-таки полторы тысячи рублей.

– Я никому не скажу, что у тебя с собой такие деньги, – усмехнулся я. – Идем.

***

Нам принесли ледяное безвкусное пиво и пиццу, от которой шел умопомрачительный запах. Я сразу понял, что голоден как зверь. Артур брезгливо протер стол перед собой салфеткой, поискал глазами урну и не нашел ничего лучше, чем сунуть салфетку в карман.

В маленькой пиццерии было на удивление чисто. Даже скатерти на столиках имели опрятный вид.

– Четыре сезона и четыре времени года – по сути одно и тоже, но пиццы разные, – сказал Артур.

– Поэтому мы взяли обе, – напомнил я и приподнял бокал.

Артур тихонько стукнулся со мной бокалом, осушил его сразу на половину и теперь опасливо осматривался по сторонам.

А посетителей было не густо. Двое девушек беседовали за столиком у окна. Одна молчала, сложив перед собой руки, другая эмоционально размахивала в воздухе незажженной сигаретой. У нее были черные как уголь прямые волосы и миловидное лицо. Хмурый мужчина в строительной робе размешивал ложкой холодный борщ. Две официантки задумчиво склонились над коробками, видимо вспоминая, где чей заказ, а курьер терпеливо ждал рядом, заслонив проход зеленым рюкзаком и ковырялся в телефоне. Практически идиллия.