– Ничего, это простительно, а врага надо принять и победить, – путник взял чашу и налил. – Всё в мире устроено так. Нужно принимать яд, чтобы обрести силу.

– Да-да, вы как всегда правы, ваша честь, – ответил Гвилум. Он сжал крыльями клюв, чтобы не дышать.

Лишь только странник коснулся губами краешка, у черепа-чаши зажглись алыми огоньками глаза. Он выпил до дна – спокойно и безучастно, Гвилум восторженно смотрел, как ходит вверх-вниз большой кадык:

– Гвилум, – выдохнув, сказал человек в богатом иноземном кафтане. – Нам скоро отправляться в путь, и путь будет дальний, накопилось много дел. Помнишь, как мы дарили людям добро тогда, в века минувшие?

– Да, то было очень хорошие деньки, мой господин. Мы сотворили так много добра! – он закатил глазки, и загоготал. – Я все эти годы я вспоминал, когда вы были с нами. Не было ничего лучшего в моей долгой жизни! И вот теперь наконец вы снова с нами!

– Да, вот и пришла опять пора, чтобы предложить людям всё самое-самое хорошее.

Гвилум с почтением убрал чашу, и вновь взялся за полотенце и стал протирать посуду.

– А ведь люди не меняются, сколько веков бы ни отмерили часы вечности… Меня не было, но они же совсем не изменились? Как думаешь, мудрая птица?

– Вы правы, не изменились. У них так много всего полезного появилось в последнее время, шум паровозов добрался и сюда, слышите? Даже сквозь вьюгу доносится. Но они также, как и раньше, падки на разное добро.

Странник подошёл к окну, всматриваясь во тьму:

– Век девятнадцатый, каков ты? – он помолчал. – Я должен всё обойти и внимательно осмотреть сам. Вот, уже знобит, – он сбросил кафтан, Гвилум подбежал и ловко принял его крыльями и клювом. – Ты должен помочь мне в одном деле, Гвилум. С нами мальчик – на всё мастер, многорукий наш половой, он молодец. Ты – верный слуга, но мне нужен ещё и ездовой… как всегда, с вороным конём. Всё, как и раньше. И времени у нас не так много…

Ворон покорно склонил голову:

– Что-то подсказывает, господин, что он сам найдёт нас. Я даже чувствую, кто он. Доверьтесь моему проверенному птичьему нюху.

– Не будем торопить события. Спешка не приводит к добру, а мы ведь на его стороне. Я пойду отдыхать, не беспокой меня, пока я сам не спущусь. Не смущайся и не тревожь, даже если я буду неспокоен, осина поломает меня, но так я верну всю мою силу.

Луна поднялась, налилась безжизненным бледным кругом над покатой крышей трактира. Домовой подхватил мохнатыми лапками своих кошек-помощниц, укрыл их от мороза косматой бородой, и, не оглядываясь, засеменил лаптями по снегу в сторону тёмного Галичьего леса. Кошки жалобно выли, прижавшись к нему. Совы, вцепившись когтями в смолистые ветви, провожали его горящими глазами, радостно ухая от его возгласов и проклятий.

Округа замерла, высокие сосны спали, держа на зелёных лапах огромные снеговые шапки. Волки, сбившись в стаю, хрипели, косились недобро на бредущего мимо домового. Они дрожали от холода, но не смели поднять голову и завыть, – пустые желудки сворачивалось в комки от жгучего нутряного понимания, что этой ночью в мир пришёл их хозяин. Звери знали, что он уже уснул после долгого пути, и не смели потревожить его даже шорохом. И потому лишь скулили, острые зубы стучали, и бурые пасти выдыхали пар.

В ближайшем от леса селе Серебряные Ключи поджали хвосты их трусливые собратья – собаки, боясь высунуть нос из конуры. И лишь в небольшом привокзальном городке Лихоозёрске в трёх верстах на запад ничего не слышали и не знали – станционный смотритель в тёмно-синей форме из сукна, зевая, стучал в небольшой колокол, встречая задержавшийся из-за снегопадов и прибывший в столь поздний час курьерский состав.

Смотритель почтенно поклонился высокому молодому человеку в лисьей шапке, который после остановки тяжёлого, выдыхающего пар и лязгающего железом состава ловко спрыгнул и протянул ему монету. Старик не стал рассматривать её в потёмках, только заметил, что она тяжеловата, и положил в карман. Он прожил много лет, и ничему не удивлялся. Даже странному и такому несовременному виду господина, заплечной сумке и длинному, расшитому узорами чехлу за плечами.

Судя по этому чехлу, в нём хранилось охотничье ружьё…

Именины, коль приходятся на макушку зимы – Петров день, как пригоршня снега за ворот, а не праздник. Не знаешь, куда и бежать. От правды – злой, холодной, недобро предвещающей приход времен тяжёлых, так просто и не убежишь. Да и не положено главе семьи бегать, какое бы лихо ни постучалось.

Сегодня – худшие из всех именин за четыре десятка лет, что прожил. Так думал Пётр Алатырев. В день Петра-полукорма издревле принято на Руси осматривать запасы, отсюда и народное название. И, хотя поставил он на заутрени апостолу Петру большую свечу, шёл домой с тяжёлым сердцем. Ещё и метель завьюжила так, будто хотела пробрать насквозь, залезть под шубу и защекотать ледяными колючими ногтями.

Проверил внимательно Пётр сенник, заглянув и в амбар, все углы-закоулки обошёл, да так и сел, смахнув высокую шапку снега с пенька у дровяника. Пётр-полукорма – выйти должна по приметам половина корма. А у него по подсчётам осталось всего-то, если трезво рассудить, дай бог треть… На пост, выходит, скотину придётся посадить, а ближе к весне так на строгий, вплоть до выпаса. А как сложится, скоро ли тепло, дружно ли будет в природе, один Бог, опять же, ведает… Когда снега сойдут, земля оттает, умоется, на солнышке отойдёт и первую травинку даст, никто ж не знает…