— Насколько я припоминаю, раньше вы что-то говорили мне насчет обеда. Из того, что вы сказали мне потом, я не вижу причин отказываться от него. Поэтому и уточняю: в какое время он будет?

— В семь.

Он посмотрел на свои карманные часы.

— Значит, нам остался один час.

— — Нам? — с тревогой спросила она. — Час на что?

— Уж не знаю, обрадуетесь вы или испугаетесь. Он подумал, что она вполне может ухватить подброшенную им приманку, но Мерседес уже была научена горьким опытом: нельзя бросаться на все без разбору. А жаль!

— Вообще-то нет причин ни на то, ни на другое, — сказал он. — Просто я собираюсь предложить вам прогуляться по парку.

Все доводы Мерседес против такой прогулки сразу же рассыпались. Когда она высказала последний, они уже были на мощеной дорожке, уступами спускающейся в парк. В воздухе витал нежный запах лаванды. Юбка Мерседес трепетала на легком ветру, облепляя ноги. Колин с непо-крытой головой шел рядом. Его нисколько не беспокоило, что ветер растрепал его светлые волосы.

Она вдруг представила его у штурвала большого парусника: ветер наполняет паруса, и под их тяжестью скрипят и прогибаются мачты и реи. Колин стоит, подставив лицо ветру, наслаждаясь его напором и силой, восторженно приветствуя его первозданное могущество. Рубаха облепила ему грудь, брюки тесно облегают бедра. Пряди светлых волос развеваются над головой…

Мерседес искоса взглянула на него. И увидела ту же силу и стать, что она представляла себе в мыслях. Он был такой же худой и мускулистый, высокий и стройный. В нем не чувствовалось никакого напряжения, лишь угадывалась потенциальная сила в линии плеч, узкой талии и в легкой походке вразвалочку. И вдруг, без всякого предупреждения, что-то в самом его присутствии неуловимо изменилось: он стал такой же непреодолимой силой, как тот ветер, Который он обуздывал своими парусами.

Колин не смотрел в сторону Мерседес. Он любовался роскошными чайными розами, растущими вдоль остатков стены. И его мысли при этом имели самое непосредственное отношение к молодой женщине, которую он вел под руку. Бледно-розовые и персиковые лепестки этих цветов не могли спорить с нежной и гладкой кожей Мерседес, а их оттенки — с цветом ее лица. И в тот момент когда его уже захлестнула волна этих причудливых сравнений, он вдруг напомнил себе, что их колючки не идут ни в какое! сравнение с ее острыми замечаниями.

— О чем вы думаете? — спросил он ее. Мерседес слегка вздрогнула, потому что он прервал ее мысли. Она была сорвана с палубы этого быстроходного и величественного корабля, где она мысленно пребывала, и возвращена к действительности.

— Я поражена. Что с нами происходит? — сказала она.

Это было не совсем то, что составляло суть ее мыслей, но не было и ложью.

— Разве вам не доставляет удовольствие любоваться, красотами Уэйборн-Парка?

— Я удивляюсь, почему это так нравится вам. Колин указал на газон из серебристых листьев вдоль дорожки. На каждом стебле красовался темно-красный цветок, источающий аромат гвоздики.

— Dianthus deltoides, — сказал он. И тут же указал на ландыши, растущие в тени каменного фонтана:

— Convallaria majalis.

Вспомнив свое недавнее саркастическое замечание о языковом барьере между ними, Мерседес наклонила голову. Как бы он ни бесил ее, как бы иногда ни притворялся недалеким, он, несомненно, был образованным человеком.

— Намек поняла, — сказала она спокойно, — вы поставили меня на место.

— Я совсем не собирался это делать.

Разобравшись, таким образом, со своим наказанием, Мерседес бросила на Колина насмешливый взгляд:

— Ну что ж, может быть, я получила от этого хоть какое-то удовольствие.

Она опять отвела в сторону взгляд, на этот раз чтобы скрыть улыбку. Не совсем честно с его стороны, что он смог так запросто выудить из нее эту улыбку.

— У меня нет желания торчать в доме, — сказал он. Мерседес поняла, что он отвечает на вопрос, почему предложил ей прогулку по саду. Колин замедлил шаги.

— По крайней мере — несколько часов подряд и в такой прекрасный день, как этот.

Жаворонок сделал над ними круг, оглашая свою воздушную территорию мелодичной песенкой. Колин поднял голову, наблюдая за акробатическими трюками маленького певца.

Мерседес в это время наблюдала за лицом Колина. Уже одно то, что с его лица исчезла натянутая улыбка, говорило о его хорошем настроении.

Она помнила, что он просидел большую часть дня в маленькой башенной комнатке, и представляла себе, как он должен быть раздражен. Окна, наверное, вызывали у него противоречивые чувства: он вроде бы и видел солнечный свет, но не мог подставить ему свое лицо. Это напоминало разглядывание картин в музее, когда видишь ветер, но не можешь прикоснуться к нему.