Безвольное тело Хель положили на стол в кухне, он был самым широким и удобным во всем доме, к тому же по требованию лекарки каждый день скоблился и ошпаривался крутым кипятком. Раненую женщину колотила дрожь, тело горело, как в огне, по лицу стекал пот. Она зависла в пограничном состоянии, когда здравый рассудок вышел, хлопнув дверью, но и обморок не торопится в гости. Хель бредила, кусая губы, бормоча невнятное. Судя по интонациям, то жаловалась на что-то, то обращалась с мольбой. Причем Раньян заложил бы собственную душу на то, что доброй половины слов нет в обычном, человеческом языке.

По личному (и крайне богатому) опыту бретер сказал бы, что у Хель отличные шансы остаться в живых, где-то четыре пятых, может и больше. Однако, во-первых женщины есть женщины, они устроены по-иному и случается, что выживают тоже по-своему. Во-вторых, убить способна и легкая царапина. Поэтому Раньян старался действовать как можно быстрее и точнее.

— Она здесь?! — Дессоль ворвалась в обширное помещение, где все еще висел густой запах вечерней готовки. Баронесса перевалилась с ноги на ногу, опираясь на руку компаньонки, но спешила, как могла.

— Уйдите! — буквально приказал бретер, сразу представляя масштаб грядущих неприятностей. — Вас тут быть не должно!

— Это тебя сейчас тут не будет, — грозно пообещала баронесса, подходя к столу. Увидев, в каком состоянии находится подруга и любовница, Дессоль тихонько вскрикнула, повисла на компаньонке, едва не уронившей драгоценную ношу. Загремела упавшая со стола медная кастрюля.

Раньян скрипнул зубами, но промолчал, решив, что тратить время на ссору и объяснение очевидного сейчас глупо. Хель потеряла много крови, ей требовалась немедленная помощь. Кухня, тем временем, заполнялась народом. О грядущем поединке знали все, кое-кто даже слушал за оградой арены, так что заспанных физиономий тут не было. Взгляд бретера выхватил бледное, однако удивительно спокойное и сосредоточенное лицо служанки Хель.

— Ты! — указал на нее пальцем Раньян. — Ты нужна.

— Да, — очень тихо, но все с тем же спокойствием отозвалась девушка. — Что мне делать?

Но сделать они уже ничего не успели, домашние слуги как-то разом стали исчезать, растворяться в воздухе под звон шпор и громкий стук шагов. Бретер опять скрипнул зубами, понимая, что это значит. Так и вышло — под высокие своды, сложенные из потемневшего от сажи кирпича, шагнул барон Аргрефф. И пребывал он отнюдь не в благостном состоянии духа. Раньян барона вполне даже понимал, на месте супруга он, скорее всего, тоже впал бы в едва контролируемое бешенство. Безжалостная и кровавая резня — не то зрелище, которое следует видеть жене на последних месяцах тягости.

Но, бог мой, как же это все осложняло…

— Ты унизила нашу семью. Опозорила наше имя, явившись туда, где женщинам не место. Ты рискнула жизнью моего нерожденного ребенка. И все ради этой поганой приблуды.

Голос барона казался тихим, но клокотал едва сдерживаемой яростью. Дессоль опустила голову, пряча испуганные глаза.

— Да, мой господин муж, — пролепетала она.

— Ты осмелилась меня ослушаться. Воспользовалась моей отлучкой!

Судя по тону, больше всего Теобальда угнетало именно ослушание жены. Он был одет в дорожное и, очевидно, несколько часов провел в седле. Раньян отметил, что платье барона нарочито скромное, неброское, аристократ даже бриллиантовую серьгу не надел, хотя прежде всегда носил фамильную драгоценность. Очевидно, Теобальд путешествовал инкогнито по срочной и секретной надобности.

— Я приказал тебе не вмешиваться. Я! Приказал! — он уже не говорил, а шипел как разогретая сковорода с каплей воды. Барон посмотрел на окровавленное тело Хель, которую снова начали ломать судороги. — Вышвырните это за ворота, немедленно!

— Нет, — ужасаясь собственной храбрости, шепнула Дессоль. — Она останется здесь!

Окончательно выйдя из себя, барон шагнул к супруге, занося ладонь для пощечины. Компаньонка взвизгнула, слуги — те, что посмелее и не сбежали от барского гнева — отозвались нестройным возгласом. А дальше все случилось очень быстро — Раньян в одно слитное движение шагнул к барону и перехватил руку обозленного дворянина, погасив энергию удара. Продолжая, бретер отступил на шаг и поклонился, быстро вымолвив:

— Прошу простить меня, ваша милость. Я осмелился поднять руку на особу благородной крови. Но вело меня только наилучшее побуждение. Стремление удержать от большой ошибки.

— Ошибки?!

Барон замер, все еще держа руку поднятой, сжав ладонь в кулак. Супруга глядела на него снизу вверх, отчаянно храбрясь и так же отчаянно труся. Раньян понял, что говорить надо еще быстрее, пока спесь и уязвленное самолюбие аристократа не привели к окончательной беде.

— У вас большая удача, — бретер поклонился еще ниже. — Под крышей вашего дома нашел приют шампьон Господа, Его поединщик на земле. Божья длань, которой Пантократор покарал убийц и лжецов. Его пребывание здесь принесет удачу вашей семье, отведет невзгоды и дурные помыслы дурных людей. А обидеть шампьона — к несчастью.

Лишь сказав это, бретер понял, что защита сомнительная, поскольку Теобальд намеревался побить супругу, а не Хель. И торопливо добавил:

— Бог видел поединок и направил руку праведного бойца. Его божественное око также видело и госпожу Дессоль. Ее милость, ваша прекрасная и добродетельная жена способствовала тому, чтобы Пантократор увидел и отметил семью Лекюйе-Аргрефф, мой господин. Не стоит отвергать Его дар и Его внимание…

Он умолк, решив, что конкретизировать дальше — это уже перебор, умному достаточно. Барон уставился на бретера, однако тот предусмотрительно глядел на остроносые сапоги дворянина. Затем Теобальд медленно опустил руку, злобно скользнул взглядом по тяжело дышащей Хель, которая так и не пришла в сознание, перевел мутные, злые глаза на супругу. Дессоль сочла за лучшее тут же поклониться со словами: