Он отсек нить, в которой Елена пала под ударом меча ведьмы.

Он отсек нить, в которой Елена и Раньян были расстреляны из арбалетов.

Он отсек нить — самую страшную и безысходную — где раненая Хель оказалась в руках алчущей безумицы.

Дальше, глубже, точнее. Волшебный меч работал без остановки, разделяя и соединяя.

Артиго не умер, заколотый слугой. И не сгорел в огне.

Старый маг жонглировал событиями и действиями, перестраивал их, складывал в новую мозаику, где связано и объединено. Разводил Елену и ведьму на считанные, но драгоценные минуты. Обходил парадоксы и временные завязки, щедро растрачивая оставшийся запас договора, вычерпывая до самого донышка само свое присутствие во вселенной. И чем тверже, основательнее становилось новое Сбывшееся, тем призрачнее оказывался Пантин. Он таял, растворяясь в потоке времени, не умирая, но прекращая Быть. Выплачивая за великое вмешательство высшую цену тем силам, которые не принимают ни обещаний, ни залогов.

В душе Пантина не было разочарования, страха или сожаления. Лишь немного печали, а также умиротворение от осознания того, что сделанное — правильно.

— Ступай своей дорогой, моя ученица, — пожелал воин-маг. — Ступай и уничтожь этот мир.

Затем Пантин назвал Елену-Хель-Тейну ее настоящим именем, и то было последнее, что сделал он в своей жизни, которой больше не стало.

С коротким злым возгласом Елена ранила очередного наемника. Тот завопил от боли, побежал, решив не связываться с рыжей фурией, которая двигалась и сражалась как заговоренная, как смертная тень, неуязвимая для стали. Барнак, сидящий, привалившись к стене, проводил взглядом Хель, зажимая в боку рану от протазана искупителя. Затем, поняв, что удача не на его стороне, пополз на четвереньках к Дан-Шину, который рисковал сгореть, так и оставаясь в беспамятстве.

— Не торопись, — посоветовал женщине искупитель, стряхивая с острия капли вражеской крови. — Береги силы.

Насильник двигался и говорил почти нормально, лишь меловая бледность заливала его лицо, а при каждом движении в боку подрагивало обломанное древко арбалетной стрелы. По халату расползалось темное пятно.

Чтобы выйти из дома, требовалось спуститься по лестнице, но там уже строился небольшой отряд, около десятка бойцов, все как один — «цыплята», готовые исполнять принесенную клятву и отрабатывать жалованье лучшей пехоты Ойкумены. Короткие алебарды, напоминавшие столовые ножи с крючьями, посаженные торчком на граненые древки, вытянулись вверх, готовясь встретить чужаков. Елена оглянулась, прикидывая, не вернуться ли, но, увы, путь обратно оказался перекрыт разгоравшимся пожаром. Дан-Шина и Гигехайма не было видно, то ли они как-то успели спастись (точнее один спас другого), то ли уже горели.

— Арбалеты, где арбалеты? — гортанно возопил кто-то из гвардейцев. — Стрелков сюда!

Насильник шагнул вперед, отодвигая Елену плечом.

— Отойди, — негромко сказал искупитель. — Иди следом.

— Вместе! — попробовала спорить Елена. — Двое по фронту.

— Слишком узко, — Насильник кивнул в сторону лестницы с бронзовыми перилами. — Мне нужен простор.

Гвардейцы собрались, топнули разом для пущей грозности и стали подниматься осторожными шажками, ступенька за ступенькой.

— Нет, — выдохнула Елена. — Нельзя так…

— Уважай мое решение, — сумрачно потребовал Насильник, делая шаг вперед, глядя сверху вниз на дрожащие острия алебард. — Иди следом и позаботься, чтобы никто из них не поднялся.

Елена молча сделала шаг назад, удерживаясь от кашля, дым разъедал глаза и горло. Мелькнула мысль, что если быстро сбегать и вернуться, то можно бросить на пехоту что-нибудь горящее, шпалеру, например. Однако было поздно, искупитель с диким воплем, похожим на самурайское «банзай!», ринулся в атаку.

Артиго взял Раньяна за руку и сказал:

— Вы изранены.

Белый костюмчик Артиго был обожжен и запачкан, словно мальчишка катался в грязи и пыли. Физиономия расцарапана и закопчена дымом, глаза слезились от страха и того же дыма, губы дрожали, как и голос. Ребенок то и дело вздрагивал, будто хотел упасть, скрутиться в калачик, отгораживаясь от всех страхов мира, но усилием крошечной воли распрямлял себя, старался держать осанку прирожденного аристократа.

«Это точно» — подумал про себя бретер. Раны уже не болели, по крайней мере, в отдельности, боль растекалась по телу, захватывая его целиком, вонзая иглы в каждый клочок. Бесконечная усталость и отупение заливали мышцы и разум. Раньян хотел оглянуться, чтобы оценить кровавый след за собой, но сломанная ключица тут же показала, что всегда есть новый уровень боли. Раньян скрючился набок, чувствуя, как багровый туман застилает глаза.

— Обопритесь, мой… — дрожащим голосом предложил Артиго.

Бретер вздрогнул, ужасаясь тому слову, что могло прозвучать следующим. Страшась и, в то же время, желая услышать его

— … мой друг.

Бретер тяжело оперся на худое, костлявое плечо под драгоценной и рваной тканью. Раньян стыдился того, что давит на слабого, щуплого ребенка, не в состоянии удерживаться на ногах собственными силами. Но понимал, что иначе не сделает ни шага.

«Живой» — повторял он вновь и вновь. — «Он живой!»

Он живой…

Артиго, едва удерживая вес взрослого, сильного мужчины, двигался вперед шажок за шажком. Перед ним разверзся ад, отец и сын шли по трупам, которые бросали на ступени, а затем и мостовую сражающиеся впереди Насильник и Хель. Раньян почти ослеп от измождения и потери крови, мужчина ориентировался на движение поводыря и темные пятна в багровой тьме. Но Артиго видел все, крепко схватившись обеими ладошками за руку ничтожного и безродного бретера, единственного, кто пришел спасти Готдуа-Пиэвиелльэ, преданного и проданного теми, кому он доверился.