— Луис? Сердитый парень...

— Сердитый — не то слово! С ним были Бенхауэры и Гёссеры, и еще пара семей, и все признавали его командование. Они атаковали каннибалов, которых было в десять, может быть — в двадцать раз больше, и перестреляли их всех примерно за два часа. Луис обзавелся отличным прозвищем — газетчики постарались. Мясник из Вифсаиды — звучит? Звучит. Думаю, он будет следующим архиепископом...

В таком ключе проходили наши беседы. Я узнал о том, что гемайны научились окопной войне и эшелонированной обороне, что дирижаблями из Империи им доставили чуть ли не полсотни сорокопяток — самой популярной в нашей армии пушки, которая, правда, предназначалась для борьбы с бронетехникой и панцерами, но всё-таки закрыла чудовищный дефицит в артиллерии в войсках Конгрегации. А еще — о том, что в отношениях Протектората и нашей дорогой Родины теперь не всё так гладко — на границе двух великих держав мутят воду мазуры, устраивают провокации, мечтая о возрождении Великой Мазовии — "от можа до можа", пся крев, и никак иначе.

Но вот чего Феликс не рассказывал — так это того, как попал впросак и был заточен в тюрьму. То ли ему было стыдно и неловко, то ли на самом деле — очередная тайна, покрытая мраком. А я и не настаивал. И вот за это Феликс почему-то уцепился:

— Я тебе поражаюсь, друг мой. У тебя что, совсем нет амбиций? Тебе и вправду наплевать? Вокруг тебя происходят жуткие, глобальные вещи, ты постоянно держишься в самом эпицентре событий, как сказали бы моряки — в глазе бури! И, знай себе, плывешь по течению и в ус не дуешь! Как это у тебя получается? Что — тебе совсем не интересно, какого черта, например, хорошо известный журналист "Беобахтера" оказался на "Голиафе"? Или зачем над Федерацией дежурит собственный его императорского величества именной бомбовоз "Гекатонхейр"?

— Пф-ф-ф-ф, — сказал я.

— Пф-ф-ф — это всё, что ты можешь сказать по этому поводу? — пытался расшевелить меня Карский.

Он явно переводил стрелки, чтобы я не начал снова расспрашивать его про тюрьму, двуличный тип! Но я решил объяснить ему — почему бы и нет?

— Знаешь, в чем мой секрет? — я боролся с желанием почесать сквозь повязки лицо, — Я вовремя понял, что не являюсь главным героем.

— Что-о?— удивился разведчик, — Это как?

— Я — герой второстепенный. Есть сказка, и есть в ней рыцарь в сияющих доспехах, или, например, прекрасный принц... Или не принц — царевич.

— Царевич? Ты хорошо подумал, приводя такие примеры?

— Очень хорошо. Знаешь такую сказку — "Иван-царевич и серый волк"?

— Конечно, знаю! — усмехнулся Феликс, — Няня читала, когда я еще пешком под стол ходил.

— Так вот, я — это серый волк и есть, — усмехнулся я, — Понятно? Пошел туда, не знаю куда, принес то, не знаю что — а царевич и Василиса Премудрая потом живут долго и счастливо. А меня, ради Бога, пусть в темный лес отпустят воздухом подышать, пока опять не понадоблюсь — смерть Кощееву искать или чертежи от летучего корабля...

— Вот оно как? — он, кажется, удивился такому подходу.

— Именно так. А теперь, о рыцарь в сверкающих доспехах, дай серому волку еще говяжьего бульона, только не сцеживай мясо, а то брюхо винтом завивается, так жрать охота! И сухариков ржаных, по черному хлебушку заскучала моя душа исконно-имперская!

Доктор Иван Карлович Глазенап был доктором до мозга костей. Светило военно-полевой хирургии, профессор столичного медицинского университета и личность весьма известная. Именно он считался моим и Феликса лечащим врачом, а фельдшер с приятным голосом и фамилией Бахметьева ходила у него в интернах — или как называются стажеры-оруженосцы у медиков?

Так вот — Глазенап заявился под самый вечер, когда стемнело, и сказал:

— Снимайте повязки, милочка! Нечего молодого человека мучить!

К сожалению — милочкой он назвал не Бахметьеву, а одну из сестер милосердия, из натальских девушек. Потому мое любопытство утолено не было, но радости всё равно было много: как же, я снова стану зрячим! Почувствовав холод медицинских ножниц у своего виска, я слегка напрягся, но Иван Карлович похлопал меня по плечу:

— Ну, ну, и совершенно нечего переживать. Поживете недельку в режиме совы, будете носить солнцезащитные очки, попьете пилюлей с месяц от мигреней... Вам повезло, как есть — повезло. Ну, и мы помощь оказали вовремя!

— До гробовой доски молиться за вас буду, — уверил его я и, наконец, открыл глаза и проморгался.

Господи, это такое счастье — видеть окружающий мир! Даже побеленные стены, хлопковые простыни и деревянные кровати казались мне изысканным зрелищем! Я потрогал шрам — его залепили несколькими аккуратными кусочками пластыря. Это было куда как лучше, чем замотанная как у мумии голова.

Единственным источником света в небольшой двухместной палате был тусклый ночник, стоящий на полу и заботливо прикрытый тканью. Сестричка — миниатюрная с симпатичными конопушками, доктор Глазенап — пожилой, благообразный, весь старорежимный, даже бородка и пенсне имеются. И стетоскоп на шее, конечно. Куда без него?

А Феликс — такой, как и всегда, разве что отъелся после тюрьмы, он-то не бульончиками питался. И уже успел переодеться из больничной пижамы в хаки с эмблемой легиона на рукаве и выглядел молодцом.

Иван Карлович поймал этот взгляд и хлопнул рукой по стопке такого же хаки:

— Переоденьтесь. Знаете, морально-психологическая составляющая не менее важна для выздоровления, чем физиологическая. И вот еще...

Он потянулся за спинку кровати и положил мне на колени шашку. Черт возьми, это была она — та самая! Я оставил клинок у Стеценки, в лагере добровольцев-кафров, перед полетом на самолете по имени "Давид"... Простые ножны, потертый эфес, родовая тамга у самой пяты... Я не удержался и проверил пальцем заточку — над шашкой явно поработал мастер!