Как будто в ответ на мои мысли рявкнуло орудие, наведенное Арисом, застрочил крупнокалиберный пулемет из башенки. Вспухло в небе облачко шрапнели, выбила пыль, искры и кровавые ошметки длинная очередь... По толпе ликующих городских ополченцев как будто прошлись частым гребнем — радости как не бывало. Трупы, раненые, суматоха и паника. Черт бы побрал такую войну!

До стрелки мы добрались без происшествий. Никто не заложил под рельсы заряд, не таилась в кустах противопанцерная пушка, и героев, обвязанных взрывчаткой и мечтающих кончить жизнь под колесами паровоза, тоже не наблюдалось.

Я уже отвык от ощущения черенка в лопаты в руках, и ладони ощутимо ныли. Рукавиц у меня, конечно, не было, жар от топки обжигал пальцы, дышал в лицо. Мне казалось, я чуял запах паленых волос, и надеялся, что брови, ресницы и отросшая щетина не будут напоминать смаленую свиную шкурку.

Утирая пот тыльной стороной ладони я всё сильнее размазывал угольную пыль по лицу, в конце концов сдался, сдернул с себя сорочку и обмотал ее вокруг головы на манер башибузуков. Тес только один раз глянул на меня одобрительно и буркнул:

— Теперь ты тоже черный, масса! — и вернулся к своим рычагам.

— Тесфайе! — пропыхтел я, — Это что, чудо Господне? Скажи на милость, каким таким удивительным образом ты научился управлять паровозом?

— Джа велик, — прогудел мавр и зачем-то постучал по манометру, — Но я обошелся без его помощи. Рыбья Башка управлял — я смотрел и запоминал! Подбрось угля, масса, палочка уже на красном, нужен уголь!

Какой, однако, гениальный товарищ у меня, оказывается! А Рыбья Башка — это, наверное, Арис. А палочка на красном — значит, давление падает! Лопата мерзко проскребла по металлическому днищу. Скоро топливо закончится, и всё. Как говорят тевтоны — аллес!

В этот момент состав вздрогнул, и, переходя на основную ветку, еще немного сдал назад, и Тесфайе сказал:

— Если не передвинуть железную палку, то мы поедем обратно и не догоним полковинка, масса!

Стоит признать — мерзкий вопрос "Почему я?" звучал в моем мозгу очень отчетливо, а холодок страха, который поднялся от потяжелевших ног до самого горла, я почувствовал, несмотря на адский жар, источаемый топкой. Чтобы как-то справиться с собой, я потянулся за чайником с водой — он стоял тут же на приступочке, предусмотрительно приклепанный к какой то железяке длинной тонкой цепочкой.

Пара глотков теплой воды и секундный перерыв дали возможность собраться с мыслями. Я протиснулся мимо тендера к дверям президентского вагона и долбанул по ним ногой:

— Эй, там! Нужна смена кочегаров! И тащите сюда всё, что еще не сожгли! Книги, тряпки, матрасы и всё, что попадется под руку... Живо, живо, если не хотите, чтобы в следующий раз к вам постучали федералисты!

Пара руссильонцев протиснулась мимо меня с охапками тряпья в руках. Кажется, там были и чертовы бордовые гардины. С Феликса станется — он и на снарядных ящиках сможет устроиться с комфортом, даже при сломанных-то ребрах... Из вагона передавали еще топливо, какие-то обломки и щепки.

Я ногой выдвинул раскладную лесенку и полез вниз, ощущая голой кожей внезапно прохладный ветер. Мать его, рубаха-то моя так и была намотана на голову! Вид, должно быть, был вполне кретинский...

Подошвы сапог хрупнули гравием, когда я спрыгнул на насыпь и огляделся. Противника видно не было, только стрельба со стороны станции и какие-то дикие крики на десятке языков возвещали о том, что полковник Васин ведет бой.

Черно-белая "железная палка" — или стрелка, если по-человечески, поддаваться не хотела категорически. Поясница, натруженная в кочегарке, тупо саднила, отдавались болью мозоли на ладонях.

— Ну, давай, давай! — сжав зубы, процедил я.

Мышцы заныли, и стрелка сдвинулась с места, рельсы дернулись и лязгнули. Я махнул Тесу, коричневая физиономия которого виднелась в смотровой щели локомотива, и он двинул состав вперед, самым малым ходом. Мне оставалось только горестно вздохнуть и побежать следом, вытаскивая из кармана револьвер — чтоб не мешал. Он вообще здорово натер мне ногу, пока я кидал уголь в топку, но расстаться с оружием я бы не согласился ни за какие коврижки.

Бежалось тяжело, воздух с сипением выходил из легких, грудь горела. Наконец мне удалось уцепиться рукой за железную скобу на борту броневагона, рядом с дверцей, которая тут же распахнулась, и Эшмуназар вместе с Арисом втянули меня внутрь.

— А орудие... — начал я, но, оглядев усыпанный гильзами от снарядов пол, кажется, уже знал ответ.

— Всё расстреляли, — безразлично пожал плечами особист, — Остались только винтовки. И "максимы".

Значит, крупнокалиберный на башне тоже замолчал... И когда успели? Поезд набирал ход, колеса стучали всё бодрее, и я, придерживаясь рукой о стену, пробрался к окошечку. Над городишком, застилая небесный свод, клубились дымы пожаров — больше дюжины. Еще недавно полный живой суеты, Нажон вдруг резко превратился в развалины.