— Ну вот, еще и шов чуть не разошелся... Очень хорошо, что вы пришли в себя, но зачем же срывать повязки?

— Я... Испугался. Очнулся — ничего не вижу. Запаниковал, — мысль о том, что признаваться женщине в своем страхе — невместно, пришла позже, — Какие у меня перспективы, доктор?

— Я не доктор, а фельдшер, — мягко поправила меня Бахметьева, — Это меня пациенты госпиталя решили повысить в звании, самочинно. Перспективы у вас хорошие — через пару дней сможете ночью ходить без повязки, светочувствительность вернется в норму. Раны ваши заживают хорошо, только не стоит больше срывать повязки, иначе на лице останется большой шрам.

Кажется, я только сейчас почувствовал неприятные ощущения на щеке, скуле, в районе виска. До этого общее паскудное состояние как-то скрадывало боль и маскировало симптомы. Теперь же жгучая ломаная линия на коже чувствовалась в полной мере. Ну, не везет моей физиономии — если серьезная рана, то обязательно страдает портрет!

— Что, доктор, красавцем мне не быть? — усмехнулся я, и тут же цыкнул зубом, сдерживая матерщину — разговаривать мне нужно было теперь тоже весьма осторожно.

— Ой, да бросьте вы, — совсем как-то по-девичьи откликнулась Бахметьева, и мне снова показалось, что я не раз и не два уже слышал ее голос, просто в обстоятельствах абсолютно иных, никак не связанных с войной, Наталем и Федерацией, — Говорят же, что шрамы украшают мужчину. И вам идет борода...

Кажется, она смутилась, произнося последнюю фразу? Или мне показалось? Так или иначе — фельдшер обработала рану, наложила повязку, и, шурша платьем, удалилась.

— Слушай, поручик! Она совершенно точно тебя знает! Так смотрела, так смотрела — думал, сейчас заплачет, до того ей тебя жалко было! Эх, на меня б она так смотрела — женился бы, а?

Саркастический смешок был ему ответом. Феликс — и женился бы?

— Ну-ну, — сказал я.

— А что — ну? Чего ты нукаешь? — Карский, кажется, развлекался вовсю.

— Твоя полигамная натура мне хорошо известна, Феликс. И если уж эта Бахметьева не повелась на мощную харизму и импозантность некоего героического разведчика — то, пожалуй, тебе стоить оставить ее в покое. Неужели тут больше нет дам?

— Девушки гемайнов — они... Ну, пристрелят еще! — взгрустнул Феликс, — И все эти Клаасы и Рупрехты бородатые — снимут скальп с макушки до самой задницы, и скажут что так и было. Больно серьезные! Эх, сейчас бы в Мангазею, да на танцульки... А мы тут с тобой, как два кретина, в этом Генисарете...

Что-то металлически задребезжало, запахло едой, скрипнула дверь.

— Кушать будешь? Дуняша готовила. Кста-а-ати, есть ведь Дуняша! — тут же повеселел Карский, — И женщина роскошная, и говяжий бульон отличный, и гренки — тебе в самый раз!

Мой желудок издал восхищенный стон.

— Буду! — сказал я, — Только придется тебе кормить меня с ложечки.

Феликс взял на себя обязанности сиделки. Водил меня в нужник, помогал мыться, кормил, стриг ногти. За это я был ему безмерно благодарен. Всё-таки опорожняться в присутствии дамы — от такой перспективы мне становилось не по себе. А еще он читал мне газеты, и мы обсуждали положение дел на фронтах.

По всему выходило — к Лилиане федералисты выйдут. По крайней мере, тактика, творцом которой стал приснопамятный генерал Джон Бутлер — тот самый шеф Дагонских Гренадер — приносила свои плоды. Вельд покрывался сетью опорных пунктов, артиллерийских позиций, складов продовольствия и боеприпасов. Медленно, чертовски медленно — и я смеял надеяться, в этом была и моя заслуга. Всё-таки горящие корабли в Лиссе и дагонская катастрофа здорово подорвали мощь военной машины президента Грэя. А еще была проблема другого плана — низкий моральный дух частей городского ополчения. Они до одури боялись бородачей, тряслись за свои скальпы и отказывались наступать без поддержки артиллерии и именных частей. Именные — зуавы, берсальеры, гренадеры и прочие — напротив, поднаторели, заматерели, налились злостью и набрались опыта. И теперь коммандо гемайнов имели все шансы умыться кровью при очередном лихом наскоке на походную колонну федералистов, если в нее входила хотя бы рота головорезов в красных шароварах или шляпах с плюмажами, или траншейных панцирях.

Натиск в сторону Лилианы — и, соответственно, границ Наталя — выглядел угрожающе. Но полностью укладывался в стратегию архиепископа Стааля. Взяв Арлингтон и Суан, гемайны и Иностранный легион по большому счету выполнили все наступательные задачи (кроме отвоевания Сан-Риоля, конечно) — и теперь должны были или удерживать позиции, или отступать и делать то, что коммандо умели лучше всех на свете — убивать как можно больше врагов. В отличие от президента Артура Грэя, Виктор ван дер Стааль своей целью ставил заключение мира с признанием естественных границ Конгрегации и установлением дипломатических отношений с основными мировыми державами. И для выполнения этой цели гемайнам нужно был убить столько федералистов и уничтожить такое количество их имущества, чтобы от самой идеи переправы за Лилиану, на коренные земли Наталя, у них начинали стучать зубы и тяжелеть ноги.

— Чертовы каннибалы никак не успокоятся, — Феликс курил, а я морщил нос от запаха табака, — Прут и прут. Теперь еще и по воде, представляешь? Эти уроды пропустили целое племя через Сан-Риоль, в устье Руанты — две или три тысячи бамбуковых тримаранов, битком набитых людоедами! Они успели натворить бед, да... Взяли один городок, Вифсаиду, кажется. Говорят, эти гады сожрали всех, включая стариков и маленьких детей, и собирались уже идти дальше вверх по реке, в Капернаум, но... Потом собрались первые сыновья гемайнов — те, что остались дома, и устроили бойню. Ими командовал твой хороший знакомый — сынок Бооты, знаешь такого?