— Ах… — готовившаяся сорваться с языка фраза так и повисла на его кончике, так как из вечерних сумерек прилетел второй ботинок. — Ах вы…

Кого доярка имела в виду осталось неизвестным, но на месте она не осталась, разгневанной львицей за сарай.

— Сейчас я вам задам!

Ефим пулей слетел с крыши, цепанув зубами бутылку, с которой он половину дойки лакал воду и учился правильно держать её за горлышко. Умаялся, сил нет, но на благое дело они найдутся… Увидь подобный цирк кто-нибудь со стороны, за целостность живота зрителя ни один хирург бы не поручился. И от меньших представлений они лопаются от смеха, только самому артисту было не до юмора. Пока хозяйка ловила за сараем неизвестных пакостников, он окунул бутылку в ведро с молоком, предварительно сбив с него крышку. Услыхав звон, женщина ломанулась обратно, но опять никого на месте преступления не застала.

— Только попадитесь мне, сволочи! Я вам… Надо Борьке сказать, чтобы он на ночь собаку с цепи спустил, совсем пацаньё охамело, понаехало дачников, — погрозила она кулаком в пустоту, а Ефим, сжавшись в комок в яслях на улице, придерживал передними лапами тару. Уворовать молока получилось миллилитров сто пятьдесят — двести. Как он не загремел костьми с бутылкой в зубах, он сам не понимал.

Ужин, добытый потом и кровью, обещал быть шикарным, вкупе с засохшим пирожком получалось очень даже неплохо.

— Васька! — долетело из дома. — Ты опять по столу шарился, скотина?!

«Бедный Васька, — фальшиво посочувствовал Ефим невиновному коту, вгрызаясь в пирожок».

Закончив с первым блюдом нынешнего вечера, он аккуратно наклонил бутылку лапами, налив молока в перевёрнутую крышку.

«Эх, хорошо пошло!»

Закончив с первой порцией белого напитка, Ефим сыто облизнулся на всю морду и повторил процедуру, заранее наедаясь впрок.

— Васька! Вот где, паршивец, — донеслось до слуха лакающего кота, ставшего причиной бед другого хвостатого питомца, с мявом и рёвом соскочившего с окна, недавно давшего пропуск вору в дом.

«Эй, мурзилка блохастая, ту куда несёшься? — облизнув крышку, ефим приготовился с боем встречать горящего праведным гневом полосатого Ваську. — Обойдёмся без прелюдий».

Заорав дурнинами, полосатые бойцы, рванили с места в карьер, в следующий миг сцепившись верещащим клубком. Клочья шерсти полетели во все стороны, а к шуму схватки невольно прислушались все соседи, гадая, с кем сейчас сцепился опытный боец и разбойник Васька, застращавший всех конкурентов окрест. Неистово залаял кобель на цепи, сообразивший, что наших, то есть ихних бьют. Васька, обычно выходивший победителем во всех схватках, сейчас терпел позорное поражение, стремясь удрать огородами, но его противник ни в какую не желал отпускать обидчика с миром, неистово налетая на него с яростью настоящего берсерка. Сообразив, что ещё немного и его порвут на сотню маленьких Васек, тот сиганул под защиту пса, натянувшего цепь в стремлении ухватить за бок приблудного вражину, но тот извернулся, несколько раз лупанув лохматого защитника униженных и оскорблённых когтистыми лапами по морде. Мысленно прикинув, что в будке безопасней, кобель покинул поле боя.

Победив в схватке, Ефим пробрался под навес с сеном, где устроился на ночлег. Что странно, никакие коты и собаки его не донимали, если не вспоминать про блох. Ближе к рассвету допив молоко, наш путешественник затрусил на станцию, к которой потянулись местные жители и отдыхающие дачники в ожидании электрички. Никому не было никакого дела до какого-то кота, облюбовавшего место под деревянной лавкой на платформе и прошмыгнувшего между ног пассажиров, садящихся в вагон.

Понимая, что права у него птичьи, Ефим благоразумно не светился, забившись в дальний угол под строенными сиденьями вагона электропоезда Демиховского машиностроительного завода. И сидел бы он так в тишине и спокойствии, относительных, конечно, если бы не дети, а конкретно один ребёнок. Через две станции после Анастасьевки в вагон подсела молодая семья с девочкой лет пяти или шести. Ребёнок не шумел, не кричал и не носился по вагону, спокойно играя в куклы, пока на каком-то стыке одна из Барби, обильно изукрашенная фломастерами, не свалилась на пол.

— Ой, мама, смотри, котик. Кис-кис-кис! — заглядывая под сиденье, опустилась на колени рыжеволосая девочка. — Кис-кис-кис!

Ефим попятился. Дети — это опасно. Тебе их трогать нельзя, зато им можно, если родители не запрещают. Пока оное табу не прозвучало, зато в поле зрения возникло несколько перевёрнутых рож, заглядывающих под сиденья. Кто-то уронил кепку на пол.

— У, какой лохматый!

— Пушистый, дурья твоя голова, гляди, у него кисточки на ушах. Или сибиряк, или из этих новомодных, как их мейхунов, — высказал предположение чернявый небритый парень с соседнего ряда. — Что он в электричке делает, интересно.

— Едет, Паха! — весело гоготнул дружок Паши, хлопнув того, скорее всего, по плечу. Другана Ефим не видел, в отличие от синих джинс и трёхполосных кроссовок оного. — И не «мейхун», а мейн-кун, грамотей.

— Киса! — блин, как он мог забыть о девочке, которая не забыла о нём, обойдя сиденья и пассажиров, сидящих на них, и заглянув с другой стороны. — Ты чья?

— Своя собственная, Настюша.

— Папа, а разве кисы бывают свои собственные?

— Конечно, приедем домой, я тебе мультик включу про своего собственного кота Матроскина.

— Киса, а ты Матроскин?

«Да что ты привязалась? — муркнув, сдал в сторонку Ефим, в следующую секунду уворачиваясь от конца палки для скандинавской ходьбы, которой решил пошерудить под собой доселе благообразный дедуля с клинообразной бородкой. Дедуля-одуванчик, чисто Айболит с обманчивой внешностью и подлым характером.

«Чтоб тебя! — раскалённой сковородой, на которую плеснули воду, зашипел Ефим, пулей перебираясь под сиденья в другом ряду. — Подняло и бросило, сморчок старый!»