«Да, Ефим Батькович, слабоват ты ещё против такой орды. Не дадут они тебе покоя, пока своего не добьются. Заклюют, твари. Видимо где-то недалеко по птичьим меркам есть человеческое жильё, раз их столько на падаль собралось. И ведь учуяли как-то, как акулы или пираньи, ей-богу!»

Выгрызя из тушки добрый кусок грудки про запас, Ефим оставил пиршественный стол на «подъедал», тем более к воронам присоединились рыжие лесные муравьи, кои облепили кровавую тушку и грозили сожрать её поперёд ворон. Стоило пушистому хвосту утечь в сумрак сосняка, вороньё дружно покинуло насесты — кушать подано, а Ефим с куском мяса в зубах выбрался на дорогу и продолжил путь.

Где-то через час с небольшим, отмахав с пяток километров по бесконечному просёлку, он решил сделать привал и доесть остаток добычи, тем более на обочинах уже не такой заброшенной дороги начали появляться следы человеческой деятельности в виде целлофановых пакетов и бумажек, на одной из полян на берегу очередного придорожного ручейка было обнаружено кострище из-под пикника. Там же решил разбить временный лагерь наш герой. Доев жалкие остатки мяса, полакав воды из ручья и сделав другие дела, Ефим, опасаясь возможных змей и других живых «сюрпризов» взобрался на дерево, где удобно развалился на развилке широких ветвей. Время давным-давно перевалило за полуденную черту, поэтому следовало дать роздых лапам, натруженным непривычным забегом, и немного покемарить по старой доброй кошачьей традиции.

Где-то минут через тридцать до ушей разомлевшего кота донеслось характерное для мотоциклетного двигателя тарахтенье и периодическое «попёрдывание». Не доехав до дневной лёжки нашего героя метров триста-четыреста, мотоцикл заглох. Мгновенно растеряв остатки сна, Ефим было собрался мчаться на звук, пока он не затарахтел вновь и ненароком не покинул лесные пределы, как округу залил жадный рёв двигателя бензопилы, вонзившей зубья в податливую древесную плоть. Ясно, можно сильно не торопиться, как минимум сколько-то времени у него в запасе есть. Без разведки обстановки к лесорубам сразу соваться, не дай бог запустят чем-нибудь, доказывай потом, что ты не верблюд, тем более здесь с кисточками на ушах водится единственная кошка, рысью зовущаяся. Он, будучи человеком, не очень доверял людям, чего говорить, когда видовая принадлежность поменялась самым кардинальным образом. Зимины не в счёт, за остальных ручаться не стоит, огорбатят, не разбираясь в длине хвоста и плевать им, что рыси крупнее, иначе окрашены и куцехвосты.

Через несколько минут Ефим имел сомнительное удовольствие наблюдать из засады за работой заготовителей дров, разделывавших на короткие хлысты толстую сухую берёзу, когда-то поваленную ветром. Два типичных сельских жителя лет сорока с небольшим на вид, ловко укладывали обрезки на ровную грузовую площадку, выполненную вместо коляски. Работали мужики чётко и без лишней суеты, что доказывало их изрядный опыт в данном деле. Минут за двадцать пять уложив и увязав хлысты верёвками, они собрались в обратный путь.

— Эй, Петрович! — сидевший за водителем чернявый мужчина с узким вытянутым лицом и блеклыми рыбьими глазами, придерживая правой рукой бензопилу, крикнул в ухо напарнику.

— Чего тебе? — не отрываясь от дороги, пробасил Петрович, который отличался от узколицего друга густыми бровями над тёмными, глубоко посаженными глазами, широкими плечами под потрёпанной штормовкой, заляпанной грязью и смолой, картофельным носом и мощной, развитой нижней челюстью.

— Оглянись на секунду, с нами пассажир едет.

— Какой пассажир? — не понял, водитель, чуть притормаживая на очередном ухабе и оглядываясь на увязанные хлысты. — О, мля, откуда он взялся?

— Ты меня спрашиваешь? — усмехнулся узколицый. — Я тебе, **я, что, бюро находок, ***ть?

— Гена, заткнись, а? Бюро находок… Здоровый котяра, гляди, вцепился в дерево и похрен ему. Домашний, видимо, людей не боится.

— Скинуть?

— Да пусть катится, не на себе же везём, дома турнём.

— Домашний? А что он тогда в лесу делал?

— А кто его знает, — пожал плечами Петрович, — наш Барька тоже по месяцу и дольше не пойми где шарахается. С весны из хаты исчезает и только в сентябре обратно заявляется, потом целую зиму отъедается, но мышами и крысами отрабатывает дай боже каждому. Каждое утро по паре-тройке хвостов с крыльца выкидываю. Барька им бошки отгрызает и рядком складывает. Смотри, хозяин, я тружусь. Может и этот из таких, кто знает. Надо наших в Анастасьевке поспрашать, чей котяра.

«Анастасьевка… Анастасьевка… Анастасьевка! — Прислушиваясь к разговору в готовности в любой момент соскочить с хлыстов и дать дёру, Ефим сориентировался на местности и грубо выругался про себя. — Валера — гадский папа! Семьдесят километров от города, и не лень этому **** было в такую глухомань пилить? У парня действительно с головой не всё в порядке».

Справа от просёлка, постепенно превратившегося в нормальную грунтовку, мелькнула автомобильная трасса, но лесорубы свернули налево к крышам домов, показавшимся из-за деревьев. Откуда-то издалека до чутких ушей Ефима донёсся перестук колёс пассажирского поезда по рельсовым стыкам.

— Твоя когда в город едет? — потеряв интерес к «пассажиру», спросил длиннолицый Гена у Петровича.

— Утренней электричкой. Поедут с дочкой перед школой докупаться всякой всячиной. Вот же бабы, лето красное пропели, чем думали, непонятно, а тут им моча в голову ударила, то надо, это надо, третьего срочно купить и так каждый год. Как куры заполошенные.