...возможность честным трудом скромному деятелю, подобно хаджи Тагиеву, быстро богатеть под защитой русских законов, наверное, дает прямые политические плоды, я..." - запнулся, а потом понял, что опечатка: надо не "я", а "и".

– Что ж ты умолк?

– Тут ошибка, Гаджи.

– Ошибка?
– не поверил.

– Не я помогает, а и помогает, и далее, как здесь написано: "обаянию России в Азии, потому что при порядках..."

– Ты подожди читать, дай-ка я посмотрю!..
– надел очки.

– Просто опечатка.

– Ты мне это место аккуратно отметь карандашом! Перепроверить меня хочет,- подумал Нариман, а тот действительно перепроверит, как признается потом, это в характере Гаджи - сказать без утайки, убедится в правоте Наримана, и это повысит его в глазах Гаджи, которому непременно захочется чем-то еще помочь молодому тифлисцу, чью пьесу (трагедию Надир-шах) он разрешит поставить на сцене своего театра, да еще издаст на свои средства повесть, - благое дело помочь земляку, у которого, как Гаджи слышал, большая семья на руках и нужда косит его.

– Что там насчет Азии?

... и помогает обаянию России в Азии, потому что при порядках, ранее русских господствовавших в тех местах,- ничто подобное немыслимо.

Гаджи стоял, и на лице его была торжественность, словно позировал художнику, точь-в-точь как на собственном портрете - занимает всю стену от высокого потолка и до самого пола. Открыл сейф и с трудом выдвинул на себя массивную дверь:

– Подойди сюда,- позвал Наримана.- Видишь?
– и держит в руке мастерок.Что это?

– Мастерок... Нас этому учили в Горийской семинарии.

– Похвально! Каждый раз, когда я открываю сейф и вижу свой мастерок, я даже следы извести не стер, вот, потрогай,- дал подержать Нариману,- я говорю себе: - Не зазнавайся, Зейналабдин, помни, что ты сын бедного сапожника, маляр и штукатур, никогда не забывай, кем ты был, иначе судьба отвратит от тебя свой лик!
– Добавил: - Скоро ровно полвека, как я, двенадцатилетний мальчик, познал труд. Шутка ли сказать - пятьдесят лет! Дважды твои года, Нариман!
– Вдруг вспомнив о чем-то: - Поедешь со мной, Нариману.

По набережной к губернаторскому саду, и фаэтон остановился у духана. Выскочил хозяин и - к Гаджи, а он, не выходя:

– Сколько за гостей уплатить должен?
– спрашивает.

Хозяин мнется: - Пока не знаю.

– Как не: знаешь?
– удивился Гаджи.

– Они еще пьют-с.

– Пьют?!

– Велели их кормить и поить, вот они и...
– Гаджи перебил:

– Со вчерашнего дня?

– Да-с.
– Сошел и в духан (Нариман - следом):

А гость - Шаляпин, тюркские актеры гостя русского угощают за счет Гаджи. Тот вдруг встал, головой потолка касается - такой голос!.. Чуть стены духана не разнёс, всех на набережную не выдул.

– Да,- сказал Гаджи,- велик русский народ!

– А мы?
– кто-то из патриотов.

– Мы? Такого громового голоса у нас не было и не будет!

Извечное его состояние, кажется, с отроческих лет, вырвалось наружу и не дает покоя,

ОДЕРЖИМОСТЬ,

и ею наполнены, переливаются через край, устные речи, газетные заметки, репортажи и фельетоны,- сколько их было у Наримана, некогда собрать, сложить вместе, выстроив годы, цепочку встреч. И постоянные его заботы о близких: смерть матери, смерть старшего брата, новые сироты, за судьбу которых Нариман в ответе, больше некому.

Да: революция, царский Манифест, ограничение цензуры, либерализация слова. Перо стало быстрым, легким, целые страницы исписывались за вечер, и ничего в них не надо было менять,- пошлет по почте или принесет в редакцию,набирают и тут же в номер.

Ахмед-бек не советует подписывать своим именем, осторожность прежде всего, ни к чему дразнить хозяев: - Навредишь себе.

И Нариман взял первый слог своего имени: Нар.

– Что ж, Нар - это мужественный, оправдаем твой псевдоним.

Отдельные фразы Наримана не нравились Гаджи, который газету субсидировал, особенно насчет трех партий у нас в стране: бюрократов во главе с Дурново и Витте, она мастерски отрезала Манифесту хвост и голову, оговорив циркулярами каждое его положение, конституционалистов, то есть прогрессивных, и равнодушных - почти все взрослое население страны.

Мои заметки, но кому они нужны сегодня? Придумывал всяческие ухищрения о цензуре, которая, дав нам глаза, лишила их зрения.

– Ты пишешь: Под шумок перебранок кое-кто из наших толстосумов нещадно грабит обездоленных. Может, назвать этих миллионеров?
– осторожность осторожностью, но Ахмед-бек привык к французской откровенности и британской точности за годы учебы в Париже и частых поездок в Лондон. О том же, не сговариваясь, ему и Мир Сеид, который, выполняя поручение боевого крыла Гуммета, а точнее - Бакинской организации социал-демократии, ведет агитацию среди рабочих на промыслах, призывая к борьбе.