– Ты с ним спала? Скажи мне, ты с ним спала? – разжигал себя

Феликс, а Глафира в ответ звонко смеялась.

– Как раз нет. Женским чутьем я сразу поняла, что этот суровый воин истосковался по взаимопониманию, но доводила его почти до безумия своими отказами. Мне кажется, он считает меня чуть ли не девственницей.

– Глафира, Глафира, – простонал Феликс и чуть не заплакал от любви.

– Сегодня вечером состоится прощальный бал, – одеваясь, сказала она. – Я постараюсь опоить Свербицкого и разрядить его оружие.

Только обещайте не причинять ему вреда.

– Обещаю, – сказал, застегиваясь, утомленный Бедин.

Едва Глафира упорхнула, в коридоре забухали сапожищи Свербицкого.

Вернувшись, Бедин тайно посвятил Филина в подробности заговора.

Противных контрразведчиков было решено оставить в плену или по крайней мере бросить на произвол судьбы где-нибудь посреди леса, но и для археологов спасение должно было стать неожиданностью. Чем меньше людей будут знать о побеге, тем меньше вероятность, что они проболтаются, рассудил Феликс, симпатизирующий бородатой семейке.

Подобные мысли приводили его в самое благодушное настроение.

Оптимизм Феликса передался остальным узникам. Археологи, привычные к походным условиям и отсутствию женщин, принялись наводить в подземелье порядок, лейтенант Соколова совсем отбросила свою роль иностранки и напропалую кокетничала с симпатичным Филиным и другими мужчинами. Петров-Плещеев сыпал гадкими анекдотами, и даже малодушный капитан Иванов-Мясищев немного оживился и ни с того ни с сего рассказал товарищам по несчастью о своей коллекции марок, которую он начал собирать с восьми лет и регулярно пополнял во время бесконечных командировок. Оказалось, что этот тридцатичетырехлетний мужчина никогда не был женат, почти не встречался с женщинами и жил

(в кратковременные промежутки между заданиями) в крошечной однокомнатной квартирке, со старенькой строгой мамой, при которой до сих пор боялся курить.

Как и обещала Глафира, за обедом капитан Свербицкий объявил о предстоящем вечере и предложил военнопленным подготовить номера художественной самодеятельности, поскольку со стороны военнослужащих уже задуман кое-какой сюрприз. Для постановки капитан снабдил узников керосиновой лампой, фломастерами, гуашью, кисточками, клеем, цветной бумагой, ватманом и даже ножницами, хотя это грубо противоречило уставу. При этом Глафира, продолжающая безукоризненно исполнять роль суровой воительницы, выглядела очень недовольной и ворчала, что, дескать, на месте капитана она не ублажала бы этих выродков, а перерезала бы им глотки для экономии патронов, а уши послала родственникам по почте, чтобы видели, что мы поступаем с врагами так же, как они поступали с нами. Суровый капитан даже вынужден был одернуть свою необузданную подчиненную и напомнить ей, что в их служебные обязанности не входит сведение счетов с военнопленными, напротив, несмотря на всю строгость, закон всегда ограничивается лишь необходимыми мерами пресечения, по возможности исключающими бессмысленную жестокость.

– Даже если речь идет об убийцах наших родственников и близких, мы обязаны применить к ним те же самые меры, которые применили бы к совершенно незнакомым людям, – напомнил капитан. – Если же я сам нарушу какое-нибудь постановление военного времени, я тоже должен быть расстрелян без малейшего раздумья и сожаления, несмотря на все мои былые заслуги. Главное – чтобы допрос и расстрел проходили по правилам, установленным военным законодательством, и не отклонялись от них ни на йоту.

Остаток дня прошел оживленно. При помощи нехитрых оформительских материалов узники мастерили себе маскарадные костюмы, раскрывающие истинные, скрытые стороны их натур.

Так, Бедин решил войти в образ своего любимого Робина Гуда, хотя для такого перевоплощения понадобился избыток фантазии не столько со стороны творца, сколько со стороны зрителя. Судя по прозвищу, Робин из Шервудского леса должен был носить какой-то капюшон наподобие монашеского, но такой экзотический головной убор из ватмана в лучшем случае придал бы ему сходство с палачом, а то и с шутом, так что пришлось остановиться на широкополой шляпе. Плащ соорудили из кружевного фартучка Соколовой, повязанного через плечо обозревателя.

Конечно, он был не зеленый, а белый и доходил не до пят благородного разбойника, а всего лишь до бедер, что делало его похожими скорее на мушкетера. Сходство дополняли резиновые ботфорты старшего археолога, так что во избежание путаницы оставалось соорудить какой-никакой лук. Увы, именно это и оказалось невозможным, так что без специального бэджа никто не узнал бы в этом очкастом д`Артаньяне мифического заступника бедных из веселой зеленой Англии.

Как ни странно, серьезная конкуренция возникла среди приговоренных из-за малопрестижной, казалось бы, роли свиньи. С одной стороны, тремя поросятами возомнила себя семья археологов, подходившая для этой роли хотя бы из-за их численности. Правда, поросята из них получились бы бородатые и поджарые, да, кроме того,

Ниф-Ниф годился Наф-Нафу и Нуф-Нуфу скорее в отцы, чем в братья, но все же это было убедительнее, чем семеро козлят, на роль которых пришлось бы пригласить всю мужскую часть коллектива. Создание свинского образа было относительно просто: вырезать и раскрасить бумажные маски с поросячьими рыльцами – и дело с концом. Хвостики из соломы довели бы замысел до совершенства. Но с неожиданной настойчивостью в борьбу за роль вступил майор Петров-Плещеев. Он чуть не плакал, доказывая, что с самого детства практически ничего не читал, кроме этой сказки, во всех других книгах и передачах прежде всего восхищался образом этого умного, чистоплотного, благородного животного, в детстве складывал монетки в полую фарфоровую хрюшку и даже держал морскую свинку, которая является не кем иным, как крошечной лохматой декоративной свиньей, предсказывающей счастье.