Полуголый скептик попытался сострить что-то насчет эфемерности заявлений коррумпированной прессы, но грозно нахмурившаяся Василиса

Родионовна толкнула его раскрытой ладонью прямо в открывающийся рот, преградив пустые соображения. Она пинком отворила блокированную телами калитку и, гостеприимно направив Феликса и Глеба на волю одной рукой, другой деликатно придержала обмякшего Василия

Андреевича во дворе.

– Пишите первой: Свищова Василиса Родионовна, пол женский. А ты,

Василий Андреич, уж не взыщи, побудешь здесь до возвращения колонны.

Коли корреспонденты не врут – честь и хвала. А уж коли сбрешут…

В толпе перед домом Свищовых произошло коловращение внезапно возлюбленных корреспондентов. Каждый теперь пытался дотронуться до плеча благодетелей, сунуть в их карманы пакетик с бутербродами, отереть с виска Филина запекающуюся кровь или хотя бы с доброй улыбкой заглянуть в глаза.

Бедин прислонил газовый баллон за ненадобностью к палисаднику

Василисы, чуть ли не силой вырвал переходящее знамя из рук старика, который, при росте Феликса один метр восемьдесят три сантиметра, оказался на целые полторы головы выше него, и передал в руки

Свищовой, как бы предоставляя ей право возглавить колонну. Затем подсадил старика в машину, сел за руль и захлопнул дверь.

– А вы нас не покинете? – с соблазнительной улыбкой заглядывая через опущенное стекло, поинтересовалась Свищова, – А то я теперь женщина одинокая…

– Как можно! В ваших руках лучший из нас.

Машина, однако, взяла довольно резкий старт и мигом проскочила опустевший милицейский пост, обитатель которого, в майке и подвернутых галифе, обнаружился неподалеку, среди ивовых зарослей, с самодельной удочкой, и приветливо помахал рукой отбывающим журналистам. В начале пыльного крутого подъема рабочие грузили в фургон дорогую мебель из треснутого особняка Василия Андреевича, в дверях сельмага лежал первый из встреченных Свищовых, а его слабосильный друг волчком вертелся вокруг него, то пытаясь его приподнять, то роняя в пыль и всплескивая руками. Машина вырвалась на сияющие просторы трассы.

Малиновознаменец, видимо, осознающий свою невыгодную роль, подал голос только после того, как село скрылось из виду и автобус оказался в том самом месте, откуда свернул.

– А может, пока задние добираются, я получу вне очереди? У меня и книжка пенсионная, и удостоверение внеочередника – все всегда при себе. А ты бы, сынок, хоть за бутылку подбросил баллоны до хаты.

Места у тебя здесь отвольно. – Он бросил неприязненный взгляд в глубину салона, большую часть которого зря занимали высоко оголенные ноги актрисы. – А то они, можить, до ночи не доползуть всем гуртом…

– Всенепременно подбросим, – заверил его непроницаемый Бедин.

– Когда же?

– Теперь.

Бедин остановил машину.

– Ай приехали? – с тревогой поинтересовался дед.

– Приехали. Вон там, под пригорком.

– Да где же? Разве вон там…

Малиновознаменец приоткрыл дверцу машины и вслед за головою вытянулся вовне в тщетной попытке разглядеть на дне откоса нечто вожделенное, бесплатное, внеочередное. Туда-то и выпорхнуло его длинное, рукастое, но нетяжелое тело под действием не очень сильного, но глубоко выверенного пинка, нанесенного правым коленом

Феликса Бедина. Клекоча и мельнично размахивая конечностями, словно старообразный птенец некой нелетающей ископаемой птицы,

Иоанн-Малиновознаменец описал в воздухе пространную дугу и застыл на большой глубине под дорожной насыпью, на вершине конической горы красноватого проросшего песка, в позе роденовского Мыслителя, которого наконец перевернули вместе с его мраморным унитазом.

– Как вы думаете, он не убился? – трагическим шепотом спросила

Глафира.

– Я сознательно избегаю решения извечных нравственных вопросов человечества, – ответил Бедин и пустил машину вперед.

– Зато он спас жизнь мне, а это уже не так плохо, – отозвался с заднего сиденья пораненный Филин, и все трое залились таким неудержимым нервным смехом, который кончается изнеможением, слезами, болью в мышцах живота и даже печалью. Чем радостней смех – тем глубже печаль.

//

– Остается надежда на участкового милиционера, которого помял пещерный медведь, – вслух подумал Филин. – Надеюсь, районное отделение милиции еще не провалилось под землю.

– Упорство, достойное лучшего применения, – поджала губы актриса.

– Без указания полковника Козлова вы из него и слова не вытянете.

Бедин увидел картину, перед которой не мог не остановиться. У обочины прикорнул точно такой же автобусик, как у них, но ядовито-рыжий, с синей надписью “Вести” вместо “Ведомости” и ультрамариновой милицейской мигалкой на крыше. Возле автобуса маячили двое, столь же карикатурно напоминающие наших друзей, как и средство их передвижения.

Один из незнакомцев, представляющий собой как бы негатив Филина, с растопыренными руками стоял поперек дороги. В его облике, отличающемся от облика Глеба на самую малость, всего было немного чересчур, а результат получался неожиданным и каким-то неизъяснимо противным. Он был ниже Филина всего сантиметра на полтора, а толще килограмма на три и в результате из вальяжного Нехлюдова или раннего