— Я так счастлив за тебя, Динь, — тихо сказал Павел и неожиданно, подняв руку, на мгновение коснулся кончиками пальцев моей щеки. И опустил ладонь прежде, чем я успела запротестовать или отпрянуть. — Господи, какая же ты красивая…

Я сглотнула, развернулась и поскорее убежала в комнату.

Павел

Весна всё сильнее вступала в свои права, а с ней расцветала и надежда, хотя для неё пока совершенно не было причин — Динь не шла на контакт, а если и позволяла себе мягкость по отношению к Павлу, то только из-за природной незлобивости и умения сочувствовать. Порой она позволяла ему ужинать с собой, но проходили эти ужины почти в полном молчании — Кнопа и то больше «говорила», иногда начиная тявкать, выпрашивая себе гостинец.

Но Павел всё равно надеялся. По крайней мере потому что Динь до сих пор ещё не прогнала его, а это что-то, да значило. И никак не прокомментировала ту его вольность, когда он позволил себе прикоснуться к её щеке, не отругала, не потребовала больше такого не делать, и это тоже воодушевляло.

Через неделю после того, как жена огорошила его известием о том, что впервые почувствовала шевеления ребёнка, настало время для новой поездки в клинику. Павел всегда подсознательно боялся этих поездок — впрочем, он понимал, что Динь тоже, — это шло ещё из прошлой жизни, точнее, из их брака, когда практически каждый визит к врачу заканчивался очередным разочарованием или плохими новостями. И ему сейчас стоило огромных усилий не показывать Динь свою тревогу и страх перед тем, что её чудо может внезапно закончиться.

Но и на этот раз всё обошлось, и жена выскочила из клиники, улыбаясь, как шальная. Почти как в тот вечер, когда рассказывала ему о шевелениях ребёнка.

— Она уже сто восемьдесят граммов! — выпалила, подойдя к машине, и протянула Павлу снимок. — Смотри, какая красавица!

Сто восемьдесят граммов… Боже, какая маленькая. И действительно красавица. Удивительно, но Павел и правда поймал себя на мысли, что замечает, как растёт эта крошечная девочка — в прошлый раз на снимке она была всё же чуточку меньше.

— Красавица, — подтвердил Павел, улыбнувшись. — А ты уже думала об имени?

Динь пожала плечами и, забрав снимок, ответила:

— Пока нет. Я… — Она поколебалась, словно не зная, следует ли откровенничать, но всё же ответила: — Я боюсь. Опасаюсь, что как только выберу ей имя, всё закончится. Буду думать после тридцатой недели.

— Почему именно после тридцатой? — удивился Павел. Он помнил, что врачи научились спасать недоношенных детей от двадцатой недели. Конечно, не всех, но многих.

— Не знаю. Что-то психологическое, наверное. Поехали?

— Да, конечно, — кивнул он, решив больше не говорить на эту тему. Он понимал Динь, но вовсе не из-за смерти Сони, а из-за того, что случалось в их совместном прошлом. Слишком много разочарований. Теперь хотелось как можно дольше дуть на воду.

На обратном пути жена молчала — впрочем, как и всегда, — и Павел поневоле погрузился в воспоминания. Всё же сложно, глядя на снимки одной не рождённой девочки, не вспомнить про другую. Да, рождённую, но…

* * *

После ухода от Динь Павел жил у матери. Любовь Андреевна тоже не знала всей правды о случившемся между сыном и невесткой — Павел сказал только, что изменил жене и ушёл, потому что «любовница» забеременела. То, что он не считал Настю любовницей, уточнять не стал — решил, что ни к чему матери подобные знания, она и так думает о нём чёрт знает что. Может, и зря тогда не рассказал — вдруг она бы подсказала, как выпутаться из этой дурной истории? Хотя… что она могла подсказать, если он сам умудрился всё просрать?

В то время Павел начал и пить, и курить в попытке спастись от абсолютного ощущения безысходности, которое периодически накрывало его, как колпаком, не давая доступа воздуху. Чувства действительно были очень похожими — и каждый раз, когда Павел прокручивал в голове случившееся, ему вдруг начинало не хватать дыхания. В груди болело, и он даже подумывал проверить сердце… и да, совсем не догадался, что болезнь вовсе не физическая, а ментальная.

По-настоящему спасала только работа, в которую Павел погрузился с головой, как в прорубь нырнул. Только она отвлекала от мрачных мыслей и отвратительного настроения, которое особенно наваливалось на него по вечерам и ночами. Иногда Павел подолгу не мог уснуть, ворочался с бока на бок, вздыхал, морщился и тёр лицо. От стыда оно постоянно горело.

— Ты собираешься на ней жениться? — спросила Любовь Андреевна однажды вечером, когда Павел мрачно курил на балконе её квартиры спустя пару недель после ухода от Динь. Мать терпеть не могла курильщиков, и каждый раз, когда он коптил небо, кривилась и демонстративно уходила. А теперь стояла рядом и ожидала ответа.

— На ком?

— На этой своей любовнице.

Настя… Павел заставил её уволиться из клиники. Просто сказал, чтобы сваливала и занималась чем хочет, а он будет давать ей на жизнь сумму, равную её зарплате. Так было лучше, чем видеть эту подлую девку каждый день. Павел серьёзно опасался, что однажды не выдержит и просто придушит её.