— Жену, значит... — протянула лла Ниахате, и кузнец закивал в ответ:

— Да, лла, именно. Жену. Самую хорошую.

Ишь ты, ещё и самую хорошую! Чего удумал!

Но лла Ниахате закивала, словно кузнец высказал правильную и нужную мысль.

— Жена — это хорошо, хха Афуоле. Жениться каждый мужчина должен, а такой статный да видный, как ты — тем более. Жениться, деток завести, род продлить... Только чего ж ты, хха Афуоле, в таком виде да посреди улицы к свахе с этим важным делом подходишь? Неужто родители тебя не учили порядкам, исстари заведённым в славной Гхайнне? А? Ну скажи, скажи — учили?

Хха Афуоле съёжился, словно не на улице стоял, а на армейском плацу, и пороли его сейчас нещадно.

— Прости меня, почтенная лла. Я действительно... забылся. Солнце в голову ударило. Я завтра зайду, можно?

— Нельзя, — строго отвечала лла Ниахате, а когда у кузнеца удивлённо расширились глаза, добавила: — Нельзя в полнолуние. Дурной знак. Послезавтра заходи.

И немного покривив душой, добавила:

— Послезавтра рада видеть буду. Только по-приличному заходи. Оденься хоть, а не как сейчас...

Не договорила и пошла дальше по улице, не слушая сбивчивых заверений кузнеца, что послезавтра он сделает всё по правилам. Крокодилу, живущему в реке, ясно: ничего кузнец по правилам не сделает. Глупые люди на такое неспособны.

И подумать только: ещё вчера, да чего там — сегодня даже хха Афуоле казался городской свахе человеком разумным и в общении приятным! Сейчас лла Ниахате всем сердцем не любила наглого выскочку-кузнеца. Жениться, удумал тоже! Да кому он нужен, такой...

Такой красивый, внезапно подсказало сердце, и лла Ниахате сбилась с шага. Красивый? Ой, тоже мне красивый, словно мерин сивый! А сердце продолжало отстукивать в такт: «Кра-си-вый, кра-си-вый...»

Да даже если и красивый — что с того? И вообще, не до него сейчас. Подыщет она ему жену, подыщет. Даже самую лучшую, если заплатит хорошо. Но не сегодня. И не завтра. Сегодня у неё другое дело — с дочкой барабанщика разобраться.

Искать пропавшее лла Ниахате научилась ещё в детстве. Вот у сестры её талант был готовить так, что вся семья к простой просяной каше сбегалась, точно к угощению прямиком с императорской кухни. А у неё самой — дар находить потерянное, причём неважно, какую вещь потеряли. В детстве, впрочем, дар этот приносил лла Ниахате одни проблемы. И колдуньей её считали, и воровкой (дескать, сама украла — вот и знает, куда положила). Может, лла Ниахате и вовсе бы забросила подобные занятия, но старая сваха, которая её обучала, постоянно теряла вещи и нуждалась в заботе. Лла Акубе не только не ругала ученицу, когда та рыскала по дому в поисках позабытой иглы или куда-то подевавшейся миски, но и говорила:

— Боги наградили тебя, Халима Ниахате, великим талантом наградили тебя боги!

Лла Ниахате пожимала плечами, улыбалась смущённо:

— Ай, ну что такое говорите, разве же это талант?

— Талант, — серьёзно отвечала старуха. — Не гневи богов, девочка, прими судьбу достойно. Крокодил не может сбросить свой панцирь: он в нём родился. Так и ты не вправе отказаться от данного тебе богами. И радуйся: не многим выпадает такая интересная доля.

Вот уж чему радоваться лла Ниахате не хотела совершенно, но помалкивала, чтобы не сердить старую сваху, которую полюбила всем сердцем. Сейчас же, когда в Одакво к ней подчас обращались и люди наместника, она, наконец, поняла: да, лла Акубе говорила верно. Мудрость старых людей хотя и не похожа на полноводный поток, зато в этом древнем кувшине сокрыто по-настоящему драгоценное вино. Теперь лла Ниахате в полной мере осознала правоту наставницы.

И сейчас требовалось приложить все старания, чтобы помочь несчастным влюблённым воссоединиться. Вот есть же на свете несправедливость! И семьи согласны, и молодые люди друг к другу тянутся, но нет, нужно их разлучить, не дать сойтись, жить счастливо, деток родить! Лла Ниахате терпеть не могла такого. Она костьми ляжет, но сведёт Соголон с Тунка-Менином!

Это решение окончательно помогло лла Ниахате забыть о непутёвом кузнеце и сосредоточиться на делах куда более важных. В частности — на визите к колдунье, лла Джуф.

О ньянга говорили всякое — и доброе, и злое. Не без причины, поскольку ньянга не были ни злыми, ни добрыми. Они могли вызвать дождь и погубить урожай, вылечить и навести порчу, поднять мертвецов и успокоить их. Делали это ньянга за плату, а потому вина и ответственность за их поступки лежала только на том, кто обратился к колдуну. Если ньянга начинал заниматься волшбой просто так, или преследуя свои собственные цели, то вскорости он сходил с ума, и уже другие колдуны останавливали безумца, заставляя его навеки потерять способности. При этом жизнь или смерть бывшего колдуна уже не имели никакого значения — лла Ниахате доводилось однажды видеть пускающего слюни и мычащего мужчину, слепо шарящего руками вокруг себя. Ему кидали объедки, и он грыз их, точно пёс. Лла Ниахате спросила тогда у знакомых, кто этот несчастный, и ей ответили, на всякий случай сплюнув и сотворив знак-оберег от злых духов:

— Бывший ньянга. На его скот напал мор, и он начал лечить своих коров. Теперь духи отвернулись от него, он совсем беспомощен. Скоро помрёт, наверное.

Лла Ниахате тогда удивилась несправедливости жизни. Бедный человек даже дурного никому сделать не хотел! Но магия едина для всех, и духи беспощадны к нарушителям её законов.

Скорее всего, лла Джуф не пыталась обмануть духов, но и тех пожертвований, которые ей доставались, хватило, чтобы жить в большом трёхэтажном доме, обнесённом каменным забором. С железных острых кольев, равномерно вбитых в этот самый забор, грозно скалились черепа. В ночное время провалы их глазниц светились холодным зелёным светом, сейчас же они выглядели вполне себе мирно — насколько может выглядеть мирно человеческий череп.