— Ты не боялась целовать меня, а лететь боишься? — спрашивает он тем самым голосом, который плавит мозг. — Или ты смелая, только когда выпьешь?

Ответ приходит будто бы из глубины души.

— Я боюсь и того, и другого больше всего на свете.

Двигатели надрываются. Самолет издает какие-то трехкратные сигналы. Он ревет, готовый броситься в бой. Меня трясет, на глазах выступают слезы, и я открываю рот, чтобы закричать. В моих мыслях мы разбились уже десятки раз. Я хочу, чтобы это все немедленно закончилось!

— Я… я… — бормочу несвязно, с каждым звуком повышая голос.

И когда самолет начинает разгоняться, а мое сердце биться на разрыв, оставляя синяки на ребрах, происходит нечто невероятное. Егор Сталь целует меня — сбивая с мыслей, поглощая, одурманивая и подчиняя себе.

Я проваливаюсь в бездну прошлого, забывая про настоящий момент. Потому что он целует меня так, как когда-то уже целовал.

Мне горько. Вместе с тем я ощущаю соль на губах с тонким привкусом дыма и сладости — хорошо знакомое чувство, как и в тот день, когда Егор дал понять, что я ему больше не нужна.

Худший день в моей жизни.

В девятнадцать лет со своей безусловной любовью я даже мысли не допускала, что Егор сумеет отказаться от меня, но он смог. Встал в ряд с теми, кто с самого начала не верил в нас: с моими родителями, окружающими его девушками и друзьями, которые, не скрывая, смеялись надо мной, когда я провожала их Стального в армию, а после ждала еще целый год.

Егор вернулся, но легче не стало — бесконечные подколы в компании, завал с моей учебой и на его работах, вечная нехватка денег и совсем не стальные нервы. Но мне казалось, мы справлялись. Егор же посчитал иначе. Он затрахался — так он сам сказал — тянуть нас и решил, что без меня ему будет проще. А сообщил об этом самым дурацким способом — по смс.

Неужели я не заслужила большего?

Я была наивной и не верила, что можно так легко все бросить. Я пришла к нему домой, несмотря на запреты родителей, хотела убедиться, что это какая-то шутка, розыгрыш, что он врет — меня устроила бы любая причина. А убедилась только в том, что все сообщения были правдой, когда обнаружила на пороге его квартиры вместо будущего пилота, который днями и ночами готовился к поступлению в летное училище, девушку — одну из тех, кто вечно крутился рядом.

Ее лицо я не забуду никогда, оно будто отпечаталось на сетчатке глаза — я даже сейчас с легкостью ее опишу. Она была — и это самое отвратительное — в его футболке. В той самой, которую, оставаясь ночевать на съемной квартире с дырявыми окнами, вечно таскала я. В той самой с небольшим розовым пятном на груди от красного вина, что пролила именно я.

Я была маленькой и не придумала ничего лучше, чем устроить скандал — такой, который не хотела бы повторять никогда. Я рыдала взахлеб, кричала ужасные вещи и пыталась целовать Егора, будто желала ему что-то доказать, но он лишь отталкивал меня и просил — нет, требовал — вернуться домой.

Помню, как он с силой оторвал от себя мои руки, оставляя на запястьях следы, как оттолкнул — я врезалась в противоположную стену, как бросил жестокое и ледяное «уходи», но меня даже это не остановило. Я полностью обезумела.

Я еще долго и громко колотила в дверь, а потом разбила камнем его окно и тихо плакала на лавочке под подъездом, замерзая с приходом ночи. Соседи вызвали полицию, но Егор больше не вышел ко мне — ни когда меня пытались успокоить, ни когда требовали заткнуться, ни когда прибывшие сотрудники усадили меня, уже замученную и обессиленную, в машину и отвезли в дежурную часть.

Потом было много всего, особенно проблем. Было непросто собирать по крупицам гордость и возводить вокруг разбитого сердца стены, тем более когда организм наотрез отказался принимать пищу и довел себя до истощения. Было сложно, но я все поняла.

Я больше ни разу не побеспокоила Егора.

Чего я не понимаю теперь, так это почему он мучает мои губы, выворачивая наизнанку душу и заставляя переживать самые темные кошмары снова, а я сама, вместо того чтобы оттолкнуть, подаюсь навстречу и позволяю его языку проникнуть в мой рот, чтобы целовать, целовать, целовать…

Вместе с возбуждением от его посасывающих движений и зубов на моей нижней губе приходит холодная трезвость, которая с размаху влепляет пощечину. Я отталкиваю Егора от себя, чтобы вздохнуть — кислород полезен для работы мозга. Толкаю в грудь, хотя легче было бы, наверное, крейсер сдвинуть.

Его губы красные, на них моя слюна. Глаза блестят, зрачки расширены — кажется, сожрали всю радужку. Волосы чуть взлохмачены так, что кудри падают на лоб. Я боготворю и ненавижу эту картину, потому что, уверена, не сотру ее из памяти без заклинания забвения.