— Ты молодец. Пострадавшие есть?

— Нет вроде бы. Серьезно точно никто не ранен — все ушли своим ходом, живые и здоровые. Так что молодец — это вы.

Я ухмыляюсь дерзкой молодости: пацан-то совсем зеленый, но при этом со стержнем, сильный духом. Надо глянуть бы в задании на полет, как его зовут — таких ребят нужно знать в лицо.

— Ладно, забирай девочек и вперед, мы — за вами. И пересчитайте всех пассажиров, чтобы…

— Принято, — понимает меня с полуслова, — аптечки возьму и пойдем.

Когда спустя минуту парнишка вместе с двумя бортпроводницами скрывается через хвостовые двери в зелени, я замираю в проходе самолета еще на пару мгновений. Смотрю вдаль поверх зелени и с трудом осознаю, что метрах в трехсот начинается дорога, за ней — промышленные сооружения. Всем нам чертовски повезло, и мне в первую очередь. Если бы условия были другими… даже думать об этом не хочу.

Вернувшись в кабину, я сразу же связываюсь с диспетчером — сообщить о том, что жертв нет.

— Все пассажиры и бортпроводники эвакуированы, вы нашли наше местоположение? Мы включили радиомаяк.

— Аварийные службы оповещены и уже на подходе. Укажите ваши точные координаты для минимизации времени поиска, — трещит в наушниках бесстрастный голос.

Мы передаем все данные, собираем документы, а перед тем как покинуть борт, я с грустной тоской глажу перепачканный влажным черноземом фюзеляж самолета, который сослужил отличную службу.

— Т-товарищ командир, — запинаясь, обращается ко мне Олег, а я молча жду продолжения, — нам придется писать объяснительные и… насчет шасси…

— А что с ними?

— Ну мне писать, как было, или…

— Пиши правду. Самописцы все равно вскроют.

Когда мы добираемся до автострады, я не успеваю почувствовать радость от того, что все сто четыре пассажира пребывают в полном здравии, не ранены — за исключением мелких царапин и легких вывихов — и аплодируют нам. Мне не удается даже дух перевести, потому что появляется первая пожарная бригада, за ней — комбайны, которые скашивают поле для удобства работы спасателей. Пассажиров отправляют на автобусах в аэропорт, следом разворачивают оперативный штаб. Моего присутствия требуют одновременно в разных местах, и я готовлюсь разорваться, блть.

Через час или два — я их даже не замечаю — на месте уже работают бесконечные комиссии, группы, транспортная прокуратура и следственный комитет. После прибытия важных лиц с корочками, все сливается в одно большое пятно. Я не обращаю внимания на свою рассеченную бровь, пока кто-то из медперсонала не настаивает на первой помощи и не заклеивает мне лоб. Затем нас всем экипажем грузят в минивэн и везут на освидетельствование.

Ребят, к счастью, несильно мучают, а вот нам с Олегом приходится и в трубочки подышать, и в баночки поссать. Это помимо того, что обоим кровь пускают, лишь бы убедиться, что никто не пьян, не болен и не обдолбан.

Дальше в кабинете начальника по безопасности полетов все члены экипажа пишут объяснительные с пошаговыми действиями во время аварии. Собрав личные данные бортпроводников, их наконец отпускают. Нас же, торжественно отстранив от полетов, ведут на перекрестный допрос.

Полет длился всего девяносто пять гребаных секунд, а от него столько проблем!

В душной каморке три на три я сразу стягиваю галстук-удавку и в очередной раз повторяю по настойчивой просьбе все, как было: без сомнительных подробностей и предположений — только голые факты.

Да, через пять секунд после взлета столкнулись с птицами. На бортовом компьютере сработала сигнализация, и левый двигатель отказал.

Да, подали сигнал бедствия и приняли решение вернуться в аэропорт. Я принял — долететь можно было и на одном моторе.

Да, запросили обратный заход и даже получили разрешение от диспетчера, но самолет перестал набирать высоту. Резко упали обороты уже в правом двигателе, перевод на максимальный режим не помог — начался помпаж.

Да, на оценку ситуации у меня ушло три секунды и еще пять, чтобы из-за стремительного снижения самолета принять решение приземлиться прямо в поле.

Да, я — в полном здравии и в своем уме — решил садиться перед собой на фюзеляж без шасси. Да, это был мой осознанный выбор, несмотря на инструкции, которыми я пренебрег — по документам посадка вне аэродрома должна осуществляться с выпущенными стойками.

Сказать честно, у меня нашлось бы с десяток доводов в пользу этого решения, если бы пришлось самому себе доказывать что-то в воздухе: мы могли воткнуться в ров, который имелся по траектории приземления, пробить топливные баки при посадке, вызвав пожар и взрыв, в то время как земля после ночного дождя должна была быть рыхлой и в купе с зеленью сработать чем-то вроде мягкой подушки. Но тогда я просто чувствовал, что так надо.