Карев поймал себя на мысли, что жизнь его проходит на сцене, он играет, не снимая грима, с утра до вечера, с начальством и подчиненными, с женой и сыном, с приятелями и малознакомыми, когда хвалит и журит, поучает и смеется. Играет на высоком профессиональном уровне - ведь никто не заметил игры. Это театр одного актера. Он сам ставит спектакли, вдохновенно ведет роль, суфлирует, сам покупает билеты на свои представления и,наконец, бисирует или освистывает себя, в зависимости от результатов игры. Его амплуа - положительная роль, он герои. Он вспомнил - «розовый мальчик». Пожалуй, только Вера Петровна догадывалась о существовании этого театра. Он не знал, как себя с ней держать, и поэтому избрал самый простои вариант - перестал к ней ходить. Воистину, бывают такие большие благодеяния, что отплатить за них можно только черной неблагодарностью. Тетя давно вышла на пенсию, она сильно сдала в последние годы, жила в той же комнатушке без удобств. Изредка забегал к ней Дик, которому она вязала потрясающие пуловеры. «Ну-ка, скажи что-нибудь по-английски,-требовала она от внучатого племянника и приходила в ужас от его произношения.
– У твоего отца был великолепный выговор. Попрактикуйся с ним.
– И добавляла: - Правда, по-русски у него получается хуже». Дик удивлялся - папа прекрасно строит фразу, красиво говорит на родном языке. Но тетка вкладывала в свои слова совсем другой смысл, который дошел до Дика позже. Павел Афанасьевич встал с тахты, подошел к окну. На улице было тихо и светло. Часы показывали четверть одиннадцатого. Где же Лара? Кто-то открыл дверь. Это ты, Лариса?
– спросил Карев.

–  Нет, папа, это я. Добрый вечер.

–  Я не слишком понимаю, что общего у тебя с этим старым морским волком, похожим на пирата Флинта из стивенсоновского «Острова сокровищ»? По-моему, гораздо интересней провести время со своими сверстниками.

Они сидели в гостиной в глубоких креслах у журнального столика, высокие, красивые, очень похожие друг на друга.

Уже несколько раз Лариса Константиновна жаловалась мужу: сын пропадает на четвертом этаже у Лиговского, неизвестно, чем это кончится. «То есть, я уверена: кончится нехорошо, неизвестно только, чем конкретно. Ведь он наверняка пьет! Представляешь, какой кошмар!» - сказала она. Карев не был знаком с Лиговским, правда, при встрече они раскланивались с холодной вежливостью. Наконец сегодня Павел Афанасьевич решил поговорить с сыном. В самом деле, черт знает, какое влияние могут оказать подобного рода встречи!
– Извини, папа, но друзей выбирает нам жизнь, а не подсказка, даже если она исходит от родителей. Это постулат. Ну, а что касается честности, то мама глубоко ошибается - ведь это она инициатор темы, которую ты затронул. Так вот, я действительно испытываю влияние, не скрою, но дай бог подпасть под него всем.
– Дик на секунду умолк и закончил: - Даже некоторым взрослым.

–  Судя по тону, каким ты отвечаешь отцу, процесс благотворного влияния еще не завершился. Не так ли? Впрочем, хватит об этом. Ведь ты знаешь, я не сторонник мелочной опеки!
– Пап, можно тебя попросить?

Пожалуйста, слушаю тебя, - с готовностью отозвался отец.- Он не помнил, чтобы Дик когда-нибудь обращался к нему с просьбой!.

–  Дядя Гуляма продает мопед, подержанный, но в хорошем состоянии, по сходной цене - сто пятьдесят… Я подумал… - юноша запнулся и умолк. «Не может он отказать, у него не хватит сил. Хотя… с какой стороны подойти. Детей нельзя баловать -тезис железный, и здесь возражать трудно. Но ведь можно свести разговор к отсутствию денег, а это уже нечестно, потому что деньги есть. Может прямо спросить: от кого сберкнижка? А может он и сам не знает. Да разве дело в этом! Важно, что они сделали с ней? Как поступили?».

–  Но у нас сейчас весьма стесненные обстоятельства, мать говорит - восемь рублей осталось до получки, а еще два дня, сам понимаешь.
– Павел Афанасьевич развел руками. «Мне это кажется, или действительно в его интонации есть подтекст? Этот испытующий взгляд. Он знает? Но откуда?» - Придется повременить с покупкой, Дик.

–  Ты же много зарабатываешь, откуда такая жадность?
– поинтересовался сын.

–  Это не жадность,- вспылил Карев-старший.
– Ты прекрасно знаешь: мне для тебя ничего не жалко.

–  Слова! Слова!
– вздохнул Дик.
– Не подкрепленные поступками, они теряют свою первозданную ценность. Ты помнишь, как в той песне: «Все отдал - богаче стал, что сберег, то потерял», короче, рука дающего не оскудеет.

–  Перестань паясничать, - поморщился отец. Внезапно его поразила мысль - Дик издевается над ним, он что-то знает. Не может быть. А вдруг? И, перестраиваясь на ходу, сказал: - Да пойми ты, деньги - слишком могущественное оружие, чтобы разбрасываться ими на всякую ерунду. Деньги могут практически все.

Пап, а тебе не приходила в голову элементарная мысль? Какая?
– насторожился отец. Того, кто думает, что деньги могут сделать все, можно заподозрить в том, что он сделает все за деньги.
– Я вижу, - вздохнул Павел Афанасьевич, - как много еще надо вдолбить в твою голову правил поведения, принципов подхода к сложным явлениям, чтобы ты стал похож… - На кого?
– перебил Дик.
– Похож на кого? Что за манера облачаться в тогу проповедника и поучать, поучать, неужели ты, неглупый человек, не чувствуешь фальши в бесконечных нравоучениях? Ведь это бессмысленно. Для достижения целей, которые вы, взрослые, ставите перед собои, когда пытаетесь нас воспитывать, перевоспитывать, исправлять, - нужны другие ориентиры.

–  Какие же, если не секрет? Личный пример. Армеиский принцип: «Делай, как я!» «Лара права, - подумал Карев, - мальчишка совсем отбился от рук. Надо им заняться всерьез. Если еще не поздно». Этого момента Варвара Петровна ждала, знала: период творческого застоя неожиданно сменится подъемом и, наконец, она закончит работу. Больше месяца не писалось ей: события последних дней выбили из колеи. Но заканчивается год, предстоит отчет на ученом совете институт, и ей, руководителю лаборатории, надо явить пример. Все эти последние дни она старалась пересилить себя, садилась за работу, но мысли неизменно уводили ее в сторону. Собственно, глава почти готова, нужно было лишь небольшое усилие, однако ничего не получалось. Держа в руках ручку и глядя на лежащие перед неи записи лабораторных. работ, Варвара Петровна почему-то начинала думать о своей не сложившееся жизни. Но сегодня все выглядело иначе. Она почувствовала это внезапно и обрадовалась. Ей хотелось писать, и мысли просились на бумагу - четкие, ясные. Сев за стол, Сытина уже не могла оторваться и все писала, писала, не замечая времени. Наконец она поставила последнюю точку.

По давно сложившееся привычке не стала перечитывать написанное, читать она будет завтра утром, сейчас же с удовольствием аккуратно сложила исписанные листы. Сытина оделась, закрыла кабинет и спустилась вниз. Институт был пуст, лишь вахтер сидел на своем обычном месте. Когда она вешала ключ от кабинета, поймала на себе подозрительный взгляд, который вахтер бросил на нее из-под густо разросшихся бровей. «Пожалуй, самое тяжкое последствие преступления, - подумала Варвара Петровна, -порождаемая им подозрительность. Это ужасно! Знает же этот старик меня, но случившееся в институте заставляет его проявить и ко мне недоверчивость: отчего, дескать, она так долго задержалась, когда рабочий день кончился? Интересно, учитывается ли это при определении наказания? Ведь недоверие пострашнее всяких убытков».