— Да, да, Анвар-ака, это верно, — сказал тот...

За столом, что стоял под виноградником во дворе, сидело шесть человек, четыре женщины и двое парней. В магнитофоне громко пела Ханифа Мавлонова.

— Знакомьтесь, друзья, — сказала Мавлюда, подведя гостей к ним, — слева от меня Анвар-ака, а справа — Рустамджан. Оба — работники, как принято говорить, административных органов. — Садитесь, ребята.

Компания приняла их шумно, чувствовалось, что она уже поддала малость, каждый из присутствовавших называл свое имя, но Анвар, признаться, не запомнил их. Он сидел рядом с Мавлюдой, близко, почти прижавшись плечом к плечу, и тепло ее чуточку возбужденного вином тела обжигало его и этот жар был приятен ему, он был готов мириться с ним всю жизнь. Ему и Рустаму налили по штрафной — по полному стакану чудесного сухого вина. Анвар выпил, закусил помидором, что подала Мавлюда, и через несколько минут легкий хмель ударил в голову и он забыл зачем и приехал в Душанбе.

За столом шел сугубо научный разговор, вернее, спор, в котором Анвар не участвовал. Он плохо знал таджикский, а люди здесь часто переходили на него и он терял нить мысли того или иного. Слушал песню, потому что она в исполнении прекрасной певицы не нуждалась в переводе.

— Мы пойдем пешком, — сказала Мавлюда, когда расходились.

— Утром дадите знать? — спросил Рустам у Анвара.

— Оставьте телефон, — попросил Хамзаев.

— Две девятки, три восьмерки и две семерки, ака.

— Запомнил.

— Тогда, пока! — Нарзиев сел в машину и уехал.

Друзья Мавлюды тут же у калитки распрощались с ними, и они пошли неспеша по тротуару, на котором свет висевших на столбах фонарей, пробившись сквозь густую листву деревьев, напоминал рассыпанные золотые и серебряные монеты. Анвар еще раз вспомнил реплику, брошенную одним из ребят, когда мужчины после танцев отошли в сторонку покурить.

— Мавлюда — правильная баба, Анварджан, — произнес тот. — Муж ее ответработник, до сих пор отирается в Совмине. Так он, когда Мавлюда решила продолжить учебу в аспирантуре, вроде бы воспротивился, мол, хватит с тебя и вузовского диплома. А она... дала ему по шапке и поступила по-своему. А сколько прилипал было, и Анваров, между прочим, среди них — навалом, всех отшила, а вы вот... Словом, поздравляю! Неприступная Мавлюда, кажется, наконец...

— А это хорошо или плохо? — спросил Анвар.

— Женщина, брат, обязана быть матерью. Это зов природы, так сказать. Конечно, хорошо, что она решила стать женой, для вас хорошо, а для таджикской науки... Вы же увезете ее в Термез?

— У нас говорят, — ответил Анвар, — нельзя подсчитывать пельмени сырыми.

— О, да вы мудрец! — воскликнул парень...

Пересекли улицу и вдруг очутились на площади Рудаки.

— Понравились вам мои друзья? — спросила Мавлюда.

— Умные.

— Делаю вывод: дураков в аспирантуру не берут! — сказала она.

— Перестали брать, — поправил он.

— Ага. Теперь мой деликатный вопрос, Анвар-ака...

— Бывают старые девы, Мавлюдахон, так я — старый дев. И не жалею!

— Обо всем нужно жалеть, ака, потому что оно уже не повторится.

— Вот исполнится моя мечта, может, и буду жалеть.

— Хотите стать генеральным прокурором СССР?

— Берите выше — мужем Мавлюды Сабировны.

— Ах, какая скромность! — воскликнула она, прижавшись поплотнее. — Который час?

Анвару не хотелось отпускать ее и он, глянув на часы, назвал термезское время, то есть на час меньше.

— Так еще рано, оказывается, — сказала она, — приглашаю к себе, на чашечку кофе.

— Неудобно, джаным, что мать скажет?

— Она у меня современная мать, знает, что я лишнего не позволю. Идемте.

Он кивнул.

— Квартира у меня шикарная, — похвалилась она, — трехкомнатная, в доме повышенного комфорта. — Открыла дверь и пропустила его вперед. — Роскошь, доставшаяся в память о муже — номенклатурном работнике.

— Как же он решился пожертвовать ею? — спросил он, разувшись и нацепив поданные ею тапочки, прошел в зал.

— Мужская гордость.

— А если от вас потребуется эта жертва? — спросил он.

— Зачем, Анвар-ака? Братишка в армии служит, в конце года вернется, мать хочет жить с ним, пусть. А вот и она, знакомьтесь.

— Здравствуйте, опа!

— Салам алейкум, сынок, милости просим...

Утром Анвар позвонил от Мавлюды Нарзиеву и сообщил, что в девять ноль-ноль будет ждать в ГОВД...

— Вот говорят, что даже змея на добро платит добром, — невесело произнес Валентин Сергеевич Русенко, теперь уже бывший заместитель начальника военного госпиталя по медицинской части. Он сидел на скамейке в тени тала, какой-то поникший и тихий, ссутулившись, точно ему сто лет, а не сорок, и что-то чертил кончиком трости на песке. Голову Русенко не поднимал, изредка потягивая шею, словно она у него занемела. — А тут же люди... Неужели они хуже змей?! Никак у меня это не укладывается в голове!