— Это даже страшнее нарочного злодейства, — сказала она, прижимаясь к моему плечу. — Спасибо, что спас её.

— Прости, что только её.

Ну вот, ещё одни обязательства закрыты. Вернул выданный аванс. В целом, Старый Сева оказался прав и выбрал верно. Он действительно понимал про Судьбу. Теперь мы с жёнами ничем друг другу не обязаны, кроме общих детей. Что будет дальше? Не знаю.

Мы с Алькой пошли в детскую, где в четыре руки и две сиськи переодели, покормили и укачали младенцев. Хорошо, что у неё молока много — Меланта беременна и уже не кормит, Таира… Не знаю даже. Но пока чаще видел её с ружьём, чем с ребёнком.

Мне опять стало неловко — отец из меня такой же паршивый, как муж. Детьми вообще не занимаюсь, вот, в первый раз им подгузники поменял, папаша. Ну, хоть не перепутал, куда надевать, и то ладно.

— Как ты? — не очень тактично спросил я, но Алистелия поняла правильно.

— Тяжело. Очень тяжело. Но лучше, чем было раньше. Мне легче слышать её крик ушами, чем эхом в голове. Ты ушёл, а потом я почувствовала, что Фрисандра умерла, а Лемисина вдруг замолчала. Я подумала, что ты не смог их спасти и погиб сам. Что ты не вернёшься, что я осталась совсем одна. Таира ушла с тобой, Меланта хорошая, но…

— Занята собой, — мягко сформулировал я.

— Да, именно. Мне было страшно, одиноко и грустно. Теперь просто грустно.

— Всё будет хорошо, — соврал я, как врут все мужчины всем женщинам, — Меланта её вылечит. Кайлиты и не такое умеют.

Она ничего не ответила, только прижалась сильнее. От неё пахло мылом, молоком и детской присыпкой, и это оказалось неожиданно уютно. Мы так и уснули, обнявшись.

Утром обнаружил, что Алька напрочь отлежала мне руку и залила майку молоком, но мне показалось, что мы стали как-то ближе друг другу. Не знаю, почему-то мне кажется это важным. Наверное, я недостаточно султан. Младенцы проснулись и теперь попискивают недовольно, требуя кормёжки, мытья и прочих положенных им процедур. Второй раз мне это далось легче и, попеременно прикладывая детей к истекающей молоком жене, я всё остальное сделал сам. Мелочь, но я прямо гордился. Как настоящий отец. Почему меня не оставляет ощущение, что я им не слишком удачно притворяюсь? Смешно. Или нет.

На кухне Лена и Светлана наперегонки, в четыре руки и две сковородки, пекли блины. Выходило быстро и ловко, но за Лёшкой и Машкой не успевали, те сметали их на лету, не давая скапливаться на тарелке. К счастью, дети, хотя и прожорливы, но не бездонны, и вскоре укатились с кухни, отдуваясь, как два сытых колобка. Их место заняли мы с Настей.

— Уже знаешь? — спросил я свою приёмную дочь.

— Про Даньку? Да, Сергей рассказал. Ужасно.

— Как Василиса?

— Рыдает в комнате.

— А ты?

— А я не рыдаю. Но это не значит, что мне не жаль. Он был хороший. Весёлый. Очень… Очень живой.

Глаза у Насти заблестели и она, отвернувшись, промокнула их рукавом пижамы.

— Прости, мы ничего не могли сделать.

— Я знаю. Я ведь тоже не смогла. И что от меня толку?

Сейчас она без очков и её пронзительные синие глаза смотрят, кажется, прямо в душу.

— Иногда обстоятельства сильнее нас, — изрек я тупую банальность. Ничего лучше в голову не пришло.

Настя вздохнула, покачала головой и ушла к себе.

Сложно разговаривать с взрослеющими детьми. Даже самые правильные фразы звучат фальшиво и плоско. Прав был покойный полковник, писатель из меня хреновый. Когда так нужны хорошие убедительные слова, я жалобно блею какую-то пошлую чушь. Бездарный писатель, никчёмный муж, бесполезный отец. Жизнь удалась, одним словом.

Сделал то немногое, что могу — отнёс Алистелии тарелку блинов с мёдом и стакан молока. Ей надо хорошо питаться, она троих кормит.

— Ну что ты, муж мой, — смутилась она, — я и сама…

— Ешь-ешь. Да не вставай, я тебе поднос сейчас поставлю. А то детей разбудишь.

Алька сидит в кровати, откинувшись на высокие подушки, обложенная спящими младенцами, сворачивает блины, подставляя ладошку под капающий мёд, откусывает ровными белыми зубами, запивает молоком, облизывает мёд с ладони. Мило.

— Ой, у меня же теперь руки жирные и липкие!

Я принёс ей влажные салфетки из ванной, она вытерла руки и лицо. Такая трогательная, что я не удержался и поцеловал её в губы. Она охотно откликнулась, но, кажется, удивилась. Мы впервые поцеловались вот так. Не как прелюдия к сексу, не как дежурное подтверждение брака, а просто… Просто захотелось. Очень мягкие губы, вкус масла и меда, запах младенцев и молока. Может быть, это именно то, что мне и надо? Ухаживать за женой, радоваться детям, подавать блины в постель? Пусть кто-нибудь другой спасает этот злой холодный Мультиверсум, где люди делают друг с другом всякие гадости…

Я часто думаю про себя что-то такое. А потом появляется Ольга.

— Даже не спрашивайте, чего мне это стоило, — отрезала она, шарахнув о стол сундучком-ковчегом.

— Ничего себе… — сказал Иван.

— Охренеть, — добавил Зелёный.

— Можно на него посмотреть? — спросила Настя.

— Смотри, — разрешила Ольга, — но только недолго. Мораториум теоретически нас прикрывает, но кто знает этих Чёрных…

Она откинула крышку сундучка — там, в точно по форме вырезанном ложе, лежат две фигурки, похожие на шахматные. Не то туры, не то ферзи, не то слоны, не то чёрт пойми что. Не кони, это точно. Очертания их как будто немного текучие и изменчивые — то, вроде, кажется, что это люди. То, вдруг, проглянет что-то насекомое. И чем больше присматриваешься, тем меньше понимаешь, что перед тобой.