— Странные какие-то пришельцы, правда? —подмигнув, сказал Ларькин.

«Веселится. Или как они теперь говорят —прикалывается. Молодой ещё», —добродушно подумал майор, заразившись хорошим настроением Виталия.

—Да кто ж их разберет, пришельцев-то, —протянул он вслух безразлично.

Вслух они обсудили пришельцев, порядки в оренбургской милиции, затем предстоящий ужин. Руки их тем временем набрасывали на листе бумаги несколько иной диалог.

Борисов: Не нравятся мне эти пришельцы. У нас есть две нити —психиатр и С.А. Рыбка. Похоже, этот Рыбка —единственный, с кем регулярно общался Захаров.

Ларькин: Плохим знакомым книг не дают.

Борисов: Завтра с утра ты поедешь к врачу, а я к Рыбке. А сейчас зашифруй и отправь письмо Илье. Пусть поищет везде, где дотянется, этого Орионо. Даже если это кличка. Хотя думаю, что это фамилия.

Ларькин: Орионо —не от слова «Орион»?

Борисов: Скорее всего, нет, это японская фамилия. А Ежовых до —и больше, но если Илья найдет Орионо, пусть поищет где-нибудь рядом с ним и Ежова. Шифруй.

— Сегодня я приготовлю ужин, — вслух произнес майор. Ларькин устроился в кресле и начал выполнять приказание. Борисов взял листок и пошел на кухню. Щёлкнув зажигалкой, он раскурил сигарету и заодно поджёг исчерканную бумагу. Достав из холодильника полуфабрикаты, он нескорую руку приготовил гуляш с гречневой кашей. За окном была непроглядная темень.

«А в Москве ещё сумерки», —подумал Борисов. Им предстояло привыкнуть к смене часовых поясов и научиться вставать на два часа раньше. Сегодня они вылетели рано утром, бросились, как десантники, с самолета в бой, и к вечеру майора уже слегка клонило в сон. «А вот Виталий — сова, ему хоть бы хны».

Впрочем, Борисову и самому не сразу удалось заснуть: мозг не хотел угомониться, пытаясь вычислить и определить того неведомого противника, который ждал их впереди —кто он? что ему нужно? что он предпримет в следующий момент? каковы его слабые стороны? в чем его сила? Так закончился их первый день в «славном городе Чкалове».

Оренбург. 2 апреля 1999 года. 7.30.

Преподаватель педагогического института Семен Андреевич Рыбка жил и работал в районе, который местные жители называли Форштадтом. В первой половине XX века Форштадт был застроен одноэтажными домиками и славился своей шпаной. К началу 1980-х облик района изменился. В Оренбурге, как и во многих старых городах России, борьба исторической архитектурной застройки и новой проходила болезненно. Преображение Форштадта было одним из умных компромиссов: на месте пустырей и непрезентабельных частных домиков встали современные многоэтажки, ради постройки которых на этот раз не пришлось жертвовать историческими памятниками. По современным меркам район уже не был окраиной, Борисов и Мозговой добрались туда довольно быстро.

Проснувшись утром, Борисов обнаружил возле себя включенный диктофон. У Ларькина был очень хороший диктофон с высоким качеством воспроизведения звука и практически неограниченным ресурсом работы. Осмотрев звукозаписывающее устройство и убедившись, что оно в течение последних семи часов заносило в анналы истории его похрапывания, майор выключил его и пошёл умываться. Сам Ларькин спал так беззвучно, как будто его и не было.

По дороге в управление внутренних дел — свой кабинетик в здании ФСБ они пока игнорировали —майор велел Ларькину после беседы с врачом подождать его, рассчитывая обернуться быстро. Коллеги по Службе на этот день выделили им «жигулёнка». Ларькин, поразмыслив, поехал в психиатрическую клинику на общественном транспорте, а майор с оперативником оставили «уазик» коллегам Мозгового и отправились в пединститут на Жигулях.

Местонахождение Рыбки они определили быстро. Семен Андреевич читал в большой аудитории лекцию по истории русской литературы XIX века. До перемены оставалось ещё двадцать минут, и они решили подождать. На следующую лекцию Семену Андреевичу предстояло опоздать, о чем они поставили в известность деканат. Им выделили для беседы маленькую пустующую и не очень уютную аудиторию, в которой оказалось всего три стула.

— Они, наверное, специально для таких бесед её держат, — предположил Мозговой и пошел ловить Рыбку. Майор остался их ждать.

Семен Андреевич оказался высоким и худым мужчиной с темными курчавыми волосами. На его маленьком вздернутом носу каким-то чудом удерживались модные очки. Взгляд его казался несколько тревожным, но Борисов по опыту знал, что это, вероятнее всего, озабоченность оторванного от работы человека. Голос у Семена Андреевича оказался высоким и чистым. Он мог быть неплохим певцом.

— Когда вы в последний раз виделись с Захаровым? — спросил Борисов после всех необходимых представлений и извинений, придав своему голосу дежурную приветливость контрразведчика.

— Двадцать восьмого февраля. «Мне уже задавали этот вопрос, и у меня было время вспомнить точную дату, — сказал Рыбка, предупреждая следующий вопрос Борисова.

— Вы дружили с Николаем Валерьевичем?

— Скорее, были хорошими знакомыми. Дружить с ним было трудно.

— Почему?

— По причине его тяжелого характера. Да и у меня тоже не сахар.

— У него были враги?

— Нет, — Семен Андреевич сказал это без колебаний.

— Почему вы так уверены?

— Трудно нажить врагов, не общаясь с людьми. А его мало кто мог вынести. Люди от него просто шарахались, потому что он очень утомлял в общении. Но чтобы враждовать с ним... Не могу себе представить.