– И как, может?

– На микроуровне – есё как. На макроуровне… Мы ведь видери зивыми тех, кто умирар, да?

– Но Абуто умерла насовсем?

– Наверное да, Кэп-сама. Наверное, потому сто мы всё поромари.

– Да блин! Это ж она и просила!

– Не перезивай, Натаса. Мы не мозем предсказывать будусее, потому сто оно зависит от многих набрюдатерей сразу.

– Да ну вас, – расстроилась Натаха, – пойду лучше посмотрю, что тут есть. Всё ещё не помню, чем занималась до всего этого, но жопой чую – трубы мне как родные! Бывают бабы-теплотехники, Кэп?

– Бабы, Натах, бывают что угодно.

– А я кое-сто вспомнира, Кэп. Но сто-то меня это не радует.

– Не хочешь – не рассказывай.

Сэкиль задумчиво походила туда-сюда, потом присела на трубу, вздохнула и сказала:

– Одназды, Кэп-сама, я дорго-дорго искара работу. Я математик, специализируюссийся на квантовых высисрениях и обсей топорогии. Не самая востребованная спесиарьность. У меня росла дось, меня оставил муз, мне быри осень-осень нузны деньги.

– Тебя бросил муж? – удивился я. – Такую умную и красивую?

– Прохо быть срисском умной, Кэп-сама. Он быр простой серовек, и не осень меня понимар.

– Совсем как я.

– Немнозко похозе, да. Я сама виновата – дря меня быра вазна торько работа. Вазнее, сем муз и доська. Натаса права – я умная, но дура.

– Так часто бывает.

– Со мной связарась одна компания, которая дерара игры. Я совсем нисего не понимара в играх, и так и сказара. Но они всё равно меня взяри. Оказарось, сто они дерари не просто игру, они дерари церый мир. Им нузен быр спесиарист по топорогии неориентируемых пространств.

– Зачем?

– Стобы их мир быр настояссий, понимаес? Но при этом в него мозно быро играть.

– Так бывает?

– Иногда. Я иссредовара такие пространства раньсе.

– Это как?

– Представь себе город, в котором время ири пространство, ири и время, и пространство сразу явряются фигурами Пенроуза.

– Не могу представить. Они что там, ходят вверх ногами? Или носят трусы наизнанку?

– Нет зе, для зивуссих там всё выгрядит посьти нормарьно, к неборьсим странностям они привыкри. А для внеснего набрюдатеря они рибо конгруэнтны, рибо ненабрюдаемы, зависит от фазы.

– И никто об этом не знает?

– Посему не знает? Кому порозено, те знают. Есть церый институт. Называесся ИОП. Институт Обсефизисесских Пробрем.

– ИОП? Почему-то звучит знакомо.

– Просто на непририсьное срово похозе, Кэп-сама. О нём мало кто знает.

– И зачем это всё изучалось целым институтом?

– Если с насым миром сто-то срусисся, хоросо иметь запасной, да?

– Нет.

– Посему?

– Потому что, если будет запасной, то с нашим точно что-нибудь случится. Наличие резервных вариантов провоцирует на смелые эксперименты.

– Я просто математик, Кэп-сама. Я указываю возмозности, а как люди ими распорязаются, они ресают сами.

– В этом все учёные, – вздохнул я, – заботливо дают обезьяне гранату, объясняют, как выдернуть чеку, а потом удивляются результату. Что могло пойти не так? Ведь они же предупредили о последствиях!

– Ты дазе не знаесь, наскорько ты прав, Кэп-сама.

– Эй, вы чего застряли? – Натаха вылезла из переплетения труб, чумазая, но довольная. – А я чего нашла! Вы не поверите!

***

– Оу! – воскликнула Сэкиль, когда Натаха торжественно распахнула перед нами дверь. – Натаса, я тебя рюбрю!

– Да я сама на себе жениться готова! Чур я первая в душ!

Перед нами открылось нечто вроде кабинета, совмещённого с гостиничным номером «люкс». Отделанное полированным деревом помещение с массивным столом и удобным креслом отделено лёгкой дверью от комнаты-спальни. Там широченная мягкая кровать, встроенные шкафы, ковёр на полу, люстра на потолке и – ванная за матовой стеклянной дверью.

– Там есть горячая вода! – сказала Натаха. – Я первым делом проверила! И нормальный шампунь! И… А, к чёрту, быстро не ждите!

Мы с Сэкиль смотрели, как раздевается за полупрозрачным стеклом её далёкий от модельных пропорций силуэт.

– Заль, сто Натаса такая некрасивая, – с искренним сожалением сказала азиатка. – Она хоросая зенсина. Грубая, простая, но хоросая.

– Это важнее красоты. Красота приедается. Красота уходит с возрастом. Красоту очень легко потерять. Остаётся человек, какой он есть.