— Нет, я просто устала.

Почему не признаться, что чувствую на самом деле? Зачем вру?

— Я понимаю, в первое время всегда так. После дебюта станет немного проще.

«Немного проще» — звучало очень жалко и неправдоподобно.

— Угу, — хмыкнула и взяла сигареты.

Я часто курила из-за нервов, и голос слегка охрип. Пристрастилась к пагубной привычке и не могла отказаться, отравляя легкие.

Дымчатые глаза Килла медленно опустились на тату, набитую слева под грудью, и вернулись на лицо. Он снял белоснежную рубашку и направился в мою сторону, грубо прижимая к стене. Серые глаза потемнели — парень напоминал опасного хищника. Никакой нежности, ласки, любви — жесткий секс, где он главный, а я лишь послушный зверек. Почему же тогда не останавливала, когда Килл вел себя в постели, как бесчувственный деспот? Неужели мне такое нравилось? Я настолько испорченная? Он закрывал мой рот рукой и не произносил ни слова — играл в порочные игры, сводя с ума, когда мозг отключался, а язык немел и не двигался. Доводил до состояния полного подчинения и оставлял одну в постели полностью выжатую и какую-то разбитую. Эта темная сторона Карлейла Бэйла привлекала, но я их постоянно сравнивала. Не могла ничего поделать с собой и остановиться — они ведь совершенно разные. Совершенно. Две противоположности.

Что я чувствовала к Киллу, кроме невероятной тяги?

Даже сейчас во время близости я анализировала, что ощущала с Эвансом. Как же раздражало и мешало. Это неправильно… Неправильно, когда мы занимаемся сексом, а мои грешные мысли о другом.

Неправильно закрывать глаза и представлять Сина. Ненормальная… мазохистка…

— Твоя кожа слишком идеальна, чтобы ее портили краской.

— Но я хочу, чтобы ты всегда был рядом.

— Я всегда буду рядом, Джи.

Сердце предавало меня, потому что там был не Карлейл Бэйл, а Син Эванс.

Син

Я выпадаю из среды и забываю о времени, когда пишу песни. В этом и есть прелесть музыки — все проблемы отходят на второй план. Только не одна: Оззи, который мельтешит перед глазами и не дает сосредоточиться на написании партий.

— Все, мужик, харе себя загонять и не вылезать круглосуточно из студии.

Этот парень никогда не оставит меня в покое. Вздыхаю и откладываю Гибсон, разминая затекшую шею и хрустя пальцами.

— Который час?

— Не поверишь, уже ночь, — произносит с сарказмом друг и стучит по наручным часам. — Собирайся, мы валим на тусовку для своих.

«Для своих» — значит, никаких лишних глаз и навязчивых папарацци с их тупорылыми вопросами.

— Давай, поднимай свою творческую задницу, — подгоняет Оз и кивает на дверь. — Надо немного расслабиться, нельзя постоянно тухнуть в четырех стенах…

— Окей, не нуди, — устало выдыхаю и поднимаюсь.

Сегодня HardRock Cafе было закрыто для посещения обычных жителей Лос-Анджелеса и туристов. Оно находилось в Голливуде недалеко от Театра Долби, где проходили церемонии вручения «Оскар» и показы премьер мировых фильмов. В HardRock собирались только представители альтернативы, инди и метала, чтобы насладиться любимой музыкой, пообщаться и расслабиться. Такие вечеринки мне приходились по душе, потому что на удивление там всегда стояла веселая и непринужденная атмосфера, где не надо переживать, что появятся камеры.

На сцене выступала молодая рок-группа с кавером на песню «Nothing Left To Say» группы Staind, которая распалась пару лет назад. Я вслушивался в слова, облокотившись о барную стойку, и поглядывал на приглашенных гостей: некоторые танцевали, кто-то вел беседу и даже не смотрел на исполнителей. Перед глазами мелькнуло знакомое лицо и платиновая шевелюра, заставив удивленно замереть на пару мгновений. Показалось? Я нахмурился, отодвинул стакан с нетронутым виски и направился за девушкой. Почему-то не задумывался над тем, что мы можем легко пересечься на тусовках, ведь теперь были в одной лодке.

Странное наваждение преследовало, пока я направлялся за «призраком прошлого», которое плыло в отдаленную и мало освещенную часть кафе. Девушка остановилась и прижалась к одной из стен, хватаясь за горло и медленно оседая на пол. Ей плохо? Приняла больше, чем следовало? Никто не запрещал курить травку или баловаться таблетками — это считалось нормой.

Я присел рядом на корточки и наклонил голову, пытаясь разглядеть лицо блондинки.

— Джи? Что с тобой?

Полупрозрачный верх платья съехал, открывая обзор на молочные плечи, которые в темноте выглядели еще бледнее. Она странно дышала и смотрела в одну точку, все время хватаясь за горло, словно ей не хватало воздуха.

— Джи, ты меня слышишь?

Я не понимал, под кайфом она, или это приступ паники, потому что девушка находилась в прострации, выпав из внешнего мира.

— Браун, почему наши первые встречи вечно такие… непредсказуемые?

Я убрал мягкие светлые пряди с лица и, приобняв за плечи, попытался ее поставить на ноги.

— Помоги мне, — просипела Джи, утыкаясь холодным носом в шею и сжимая в пальцах футболку.

— Если бы я знал, что с тобой, помог бы, Джинет, — я смотрел на ее ярко-красные приоткрытые губы и уже собирался стереть ужасную помаду, но быстро сжал кулак и цокнул. Старая привычка.

— Помоги мне… — повторила она, но уже шепотом, а у меня участилось от беспокойства сердцебиение. В кармане совсем не вовремя завибрировал телефон. Я сразу же ответил, не глядя на экран.

— Ты не видел малышку Джи? Ее все ищут, она должна выступать, — раздался знакомый взволнованный голос.

— Оз, дуй в сторону випок, она со мной.

— Ого, прозвучало как приглашение на групповушку, чувак, но я не могу это делать с сестренкой, понимаешь…

— Что ты лепишь? Ей хреново. Быстрее вали сюда и никому ни слова.