— Привет, — Грэг протягивает руку, и я быстро ее пожимаю, — приятно познакомиться, Джинет.

— Да, мне тоже, — невнятно бубню и утыкаюсь взглядом в пол.

— Нам надо поговорить, — Триша берет меня под локоть, бросая Сину и Грэгу: — Простите, мальчики, подождите пару минут здесь. Можете взять на кухне сок или что-то покрепче.

Син никак не реагирует на ее слова, вопросительно глядя на меня, а Грэг устраивается на диване, открывая какой-то журнал о бизнесе. Киваю и поднимаюсь на второй этаж в свою комнату.

— Почему ты не предупредила о своем приезде? — слышу недовольный с упреком голос Триши, и сжимаю зубы, игнорируя ее. — Ты прекрасно слышала мой вопрос, Джинет.

Я кладу свой лэптоп в сумку и складываю некоторые учебники в рюкзак.

— У тебя что, переходной возраст только начался? — напирает с вопросами моя настырная мама, но я молчу и невозмутимо собираю вещи.

— Этот Эванс случайно не племянник нефтяного магната Вилсона Эванса? — зудит на заднем плане Триша, а я незаметно все же закатываю глаза. Еще бы: она знает наизусть всех миллиардеров. — Когда ты успела перекрасить волосы? В любом случае, этот цвет тебе больше подходит, чем ужасный рыжий.

Не удостаиваю ее ответом и хочу пройти мимо, но мама загораживает проход, скрещивая руки на груди.

— Как долго будет продолжаться твой детский протест?

— Детский протест? Это не протест. Мне всего лишь невыносимо находиться с тобой в одном доме, — брови сходятся на переносице от негодования и гнева.

— Неужели? И где ты живешь? С тем парнем? — возмущается Триша, а голубые глаза ползут вверх от удивления.

— Я живу у него дома, — выделяю каждое слово и пытаюсь пройти, но ничего не выходит из-за стены в виде моей горячо любимой мамочки.

— Мы не договорили, Джинет.

— Нам не о чем говорить, — бросаю устало и смотрю на заправленную кровать с горой небольших подушек и игрушек. За неделю я от нее отвыкла и возвращаться почему-то не тянет… совсем. — И, кажется, я вам помешала… с Грэгом, — делаю акцент на имени ее нового любовника.

— Перестань разговаривать со мной в таком тоне, — шипит Триша и хватает мое запястье, больно сжимая. — Я твоя мать и имею полное право не выпускать тебя из дома, посадить под домашний арест и перевести в закрытый пансионат для девочек!

Я истерически хохочу и вырываю руку из цепкого захвата.

— Ты в прошлый раз сказала, чтобы я не возвращалась, поэтому больше и шагу не сделаю в этот дом.

Отталкиваю ее и быстро шагаю в сторону лестницы. Наверное, Син все слышал, потому что тихо и цивилизовано у нас не получилось поговорить. В глазах непроизвольно собираются слезы, губы дрожат, а в горле стоит ком. Почему она не понимает меня и… не любит?

Син резко поднимается, когда замечает меня, и в каком я состоянии. Забирает рюкзак и берет за руку, переплетая наши пальцы. Сейчас я не смущаюсь такого знака внимания, только с благодарностью смотрю в синие обеспокоенные глаза. Слезы скатываются градом по щекам. Быстро вытираю их рукавом куртки, а Син поворачивается и щурится. Заключает мое лицо в прохладных ладонях и проводит большими пальцами, убирая остатки слез, слабо улыбаясь.

— Ты же большая девочка, что за всемирный потоп?

— Большим девочкам тоже бывает больно, — прерывисто шепчу, не разрывая зрительного контакта с сапфировыми глазами. Я имею в виду не только ситуацию с мамой, но и… его.

Выражение парня меняется, становится жестким, взгляд — стальным. Он неожиданно притягивает меня к себе, крепко обнимает и кладет голову на макушку.

— Поехали домой, Джи, — тихо произносит Син с теплотой в голосе. Я согласно киваю, а байк через несколько минут покидает Юго-Западный Эдмонтон и дом, который когда-то был родным, и ставший за несколько минут чужим.

Син

Ощущаю вибрацию кавасаки, которая проносится под кожей и подзадоривает все больше; порывы ветра, пахнущего дождем и листвой, руки на талии, грудь, прижимающуюся к спине, бедра, тело Джи. Чувствую каждой клеточкой, и увеличиваю скорость, глядя только вперед, а ее пальцы сильнее впиваются в куртку. Надо нагрузить себя физически и пойти позаниматься, затем зависнуть с гитарой, потому что слышу отчетливо мелодию в голове. Она должна вылиться на листки бумаги. Правда ее услышит только тишина. Такое забытое чувство, болезненное, но одновременно приятное.