Я неохотно достала телефон из рюкзака, отчаянно пытаясь вспомнить вопросы, которые прислала мне Харпер. С какой стати я согласилась на это? Нервная смесь угрызений совести и опасений бурлила в моем нутре. Проклятая Харпер! Черт бы тебя побрал!

— Пожалуйста, выключи его, — приказал он. — Или я сделаю это за тебя.

А он властный. Я сделала, как он просил. И, не дожидаясь, пока изображение заставки с бабочкой потускнело, положила телефон на стол.

— Начинай. — Еще одна резкая команда.

Мое сердце пропустило удар. Я теребила свой счастливый кулон в виде бабочки, оттягивая время, прокручивая вопросы в голове. К счастью для меня, художник во мне — внимательный наблюдатель, и я могла запомнить почти все, что видела.

Все еще на взводе, я прерывисто вздохнула. И уже собралась задать первый вопрос, как Роман остановил меня.

— Мисс Олбрайт, я полагаю, ты будешь записывать мои ответы дословно. Ты захватила с собой блокнот и ручку, как это сделал бы любой хороший журналист? — Слова «любой хороший журналист» были пронизаны сарказмом. Неужели он подозревал мой фарс?

— Конечно, — согласилась я с напускной уверенностью, вынимая из рюкзака блокнот и ручку Pentel. Всегда носила их с собой, ведь никогда не знаешь, когда придет вдохновение. Поэтому легко нашла их. Держа ручку, положила блокнот на колени. Он смотрел на нее, и густая чернильная бровь над его здоровым глазом вздернулась вверх, как вороново крыло.

— Хм. Блокнот для набросков? Довольно странный выбор для журналиста.

Я издала нервный смешок, откручивая колпачок ручки.

— Мне нравится рисовать. Мне это подходит. — Я быстро перелистала несколько страниц, заполненных цветными карандашными набросками различных видов бабочек, пока не дошла до чистой страницы. Я чувствовала его взгляд на себе.

— Очень хорошо. — Он закинул ногу на ногу, удобнее усаживаясь на диване в ожидании моего первого вопроса. Мое тело напряглось, я сглотнула, преодолевая спазм в горле.

— Что вдохновило вас стать дизайнером одежды?

— Моя мать. Она была швеей, которая когда-то работала в Доме Диора в Париже. Она научила меня шить в раннем возрасте. И еще научила меня распознавать красоту тонких тканей и важность пришитых вручную петель, на которые может уйти целый час, а также искусству скрытых швов. Я научился вырезать и сшивать узоры. В ее ателье приходило много богатых женщин, и я воочию убедился в очаровании изысканной одежды, особенно от кутюр. Когда артрит окончательно подкосил мою мать, и она больше не могла работать, я взял на себя ее обязанности. Не ограничиваясь тем, что делала она, я начал создавать платья на заказ для ее требовательных клиенток, которые обожали их и возвращались за новыми.

Ручная работа. Я быстро записывала то, что он мне рассказывал, желая спросить его, жива ли еще его мать. Зная, что этот вопрос не входил в список, я воздержалась, но он будто прочитал мои мысли.

— Кстати, моей мамы больше нет с нами. Она умерла от болезни сердца в пятьдесят два года и, к сожалению, так и не увидела моего успеха. Мне было всего восемнадцать.

— Мне жаль это слышать, — искренне сочувствую я, благодарная за то, что оба моих родителя были живы и здоровы. Я подсчитала в уме. Пока добиралась сюда на метро, я прочитала, что ему тридцать восемь, так что это произошло двадцать лет назад. Его хрипловатый голос прервал мои расчеты.

— Давай двигаться дальше.

Контролирующий. Нетерпеливый.

— Что вас вдохновляет?

— Печаль.

Мои глаза расширились, сталкиваясь с его взглядом.

— Печаль?

— В печали есть своя особенная красота. Это чистая эмоция. Можно подделать счастье, но нельзя подделать печаль.

Глубокомысленно. В его словах была своя правда. Я узнала это на собственном опыте, вспоминая своего любимого питомца Бадди. Как сильно я плакала, когда отпускала его.

— Следующий, — подгонял он, не давая мне возможности остановиться на воспоминаниях или обдумать его слова.

Уклончивый.

— Почему вы занимаетесь только модой?

— От кутюр, — поправил он. — Мои платья единственные в своем роде и полностью изготовлены вручную — от раскройки до пошива.

— О. — Наверное, я выглядела полной идиоткой. Не обращая внимания на мое невежество, Херст ответил на мой вопрос.

— Есть четыре типа женщин. Те, которые одеваются, чтобы на них смотрели мужчины. Те, кто одевается, чтобы на них смотрели другие женщины. И те, кто одевается, чтобы на них смотрел весь мир. Я создаю одежду для последних.

— Какой же четвертый тип? — Я бравировала, думая, что он должен был дать мне исчерпывающий ответ.

Его оценивающий взгляд не отрывался от меня, снова путешествуя по моему телу. Ухмылка рассекла его пухлые губы.

— Те, кто одевается для себя, и им глубоко наплевать на то, что о них думают другие.

Проницательный. Что ж, мне было доподлинно известно, к какой категории относилась я. Всю свою жизнь я одевалась под ритм собственного сердца, не волнуясь о том, что мой стиль бохо кого-то мог оскорбить. Я определенно была не в его вкусе. Это точно. Продолжила задавать вопросы.