Один за другим открываю ящики и роюсь в каких-то инструкциях, салфетках, вилках-ложках, наконец, достаю штопор.

И, вздрогнув, роняю его на пол, когда за спиной раздается мурлыкающий голос Ника:

– Освоилась уже, лапушка, хозяйничаешь?

Оборачиваюсь.

Он неторопливо проходит на кухню. Походочка-вразвалочку, как всегда, но сейчас он устал будто бы, довольным не выглядит, на ходу стягивает светлую джинсовую куртку и, так же как я, швыряет ее на спинку стула.

Приближается ко мне.

И наклоняется к полу.

Не отодвигаюсь почему-то, как во сне смотрю на его темные расстрепанные волосы, улавливаю аромат его парфюма - и в носу щекочет, что ж такое, этот мужской запах мне в кожу въедается, через поры в кровь, как доза чего-то запретного.

Ник выпрямляется и вкладывает в мою руку штопор.

– На, лапушка. Сполосни только.

Он плюхается за стол. Смотрит на торт и вино, и на одинокий черный бокал.

– Мне тоже бокал захвати, - просит и растирает ладонями лицо.
– И ложку тащи. Торт охота, - заявляет по детски.
– Что празднуем-то хоть?

С подозрением изучаю его. И меньше всего он похож на человека, который знает. Что я его брату сегодня делала минет, пока тот за рулем по городу катался.

– Алиса, - Ник щелкает пальцами.
– Чего зависла?

Абсолютно нормально разговаривает.

– Ты откуда так поздно?
– хрипло спрашиваю и поворачиваю кран. Плещу водой на штопор, подхватываю бокал и ложки.

– С работы, - Ник зевает, я сажусь напротив. Он снимает с торта пластиковую скрипучую крышку и забирает у меня столовую ложку. Вонзает ее в шоколадный бисквит и несет ко рту, и на стол падают крошки.
– М-м-м, - оценивает с набитым ртом.
– Вкусно.

Смотрю на него и улыбаться не хочу, но губы сами растягиваются, и я повторяю за Николасом - отламываю ложкой торт и отправляю в рот.

Штопором он ловко выдергивает крышку из бутылки, она вылетает с громким хлопком. Ник разливает по бокалам Цвайгельт и поднимает свой.

– За нас, лапушка?

И когда я уже поддерживаю тост и делаю глоток терпкого вина…

– За эту ночь, - добавляет он, и залпом расправляется с вином. Большим пальцем вытирает влажные полные губы.

И пристально смотрит на меня.

– Что будет этой ночью?
– сиплю. В горле першит, и я тоже пью, сразу залпом. Не рассчитав сил, брякаю стаканом об стол, в голову дает резко, и я чуть пошатываюсь на стуле.

И смотрю на Ника в ответ.

– Я ведь говорил уже, чтобы влюблен в тебя?
– он по новой наполняет бокалы, протягивает мне мой.
– И пусть ты мою машину расколотила. И пусть с моими старшими братьями целовалась. И пусть Виктору сегодня отсосала - плевать.

Этот переход к горячему такой резкий, и ни голос, ни взгляд его при этом не изменились ни капли, это сказано так буднично, словно я Виктору брелок для ключей в качестве сувенира привезла с отдыха, а не облизывала его член, и не стонала от возбуждения.

Опрокидываю в себя новую порциию вина.

Кровь приливает к щекам.

Сильнее качаюсь на гладком стальном стуле и упираюсь руками в стол.

– Лапушка, ты меня слушаешь?
– Ник понижает голос до интимного шепота. Наклоняется ближе и широкой ладонью накрывает мою.
– Расслабься. Ты не виновата.

– А кто виноват?
– поднимаю голову. Встречаю его черный взгляд, и чувствую, как в голове все плывет.
– Чего вам надо от меня? Зачем…так. Почему нельзя…кому-то одному, - говорю и сама не понимаю, что несу, они мне выбора не давали, напирали все трое, и у меня, как у жадины, разбежались глаза.

– У Арона травма молодости, - негромко рассказывает Ник, и перебирает мои пальцы.
– В институте, на третьем курсе. Он влюблен был. В сокурсницу. Женился бы даже. И вот как-то сидели они в сауне, зимние праздники, все дела, студенты. Кто-то спьяну вызвал девочек. И приезжает она. Невеста его. В одних трусах к ним в зал заходит. А она еще такая…ангел на вид. Ну вот. Брат ее тода чуть не убил. Схватил голую, и из сауны выволок, на улицу, а зима ведь, там задний двор, чтобы из парилки - и в снег. И забор высокий. И народу вокруг нихрена - ори, не ори. И ночь еще, сочельник. Рождество скоро. Ну, так. Если бы подружки ее визг не подняли…да он сам бы запустил, пока не заморозилась, любил же.

Ник отпускает мою руку и снова разливает вино.

На этот раз пью медленно, в голове укладываю его рассказ, в мыслях рисую образ влюбленного Арона, и странно на этого циника сквозь розовые очки смотреть, да и не представляю я, как это - сильное чувство.

Мужчин у меня не было. Влюбленностей тоже. Но вот сейчас есть братья…

– Ты ему понравилась, - говорит Ник. Пьет вино и неотрывно смотрит на меня.
– Арону. Такая юная. Такая красивая. Такая лапушка. Выеб*л бы тебя тогда, в сауне - отвалил бы. А теперь. Сломает тебя, больно будет, в нем же человеческого мало совсем осталось, он целыми днями с уголовниками общается, и это не бритые беззубые мужики в татухах. Это уважаемые в городе дяди. Со своими тайнами, черными делишками. Черной властью. Черными душонками. Вопрос - есть ли еще душа у моего брата. Или закончилась.