— Согрелась?

— Спасибо, — пытается она отодвинуться от меня.

— И куда ты собралась? У тебя вон руки ледяные и губы еще синие, — Мила тесно прижалась ко мне. Чувствую запах шоколада, все еще запретный, но притягательный.

Смотрит на меня, в голове сотни мыслей. Узнать бы хоть одну, заглянуть за ее занавес. Смотрит мне в глаза, они того же цвета шоколада. Она вся для меня запретная.

— Ты вкусно пахнешь.

— Все таки призналась, что нюхала меня? И чем же я пахну?

— Сладким сандалом. Ты знаешь, что в древности партнеры искали своего человека по запаху? Если им что-то не нравилось, то значит, они не подходили друг другу.

— Это ты сейчас к чему?

— Да так, просто вспомнилось.

— Просто, значит.

Мы смотрим друг на друга. Я готов ее сожрать, она же просто меня изучает, взгляд бродит по моему лицу.

— Молодые люди, мы приехали, — из нашего нелепого как бы диалога вырывает нас водитель.

Выходим из машины. Я галантно подаю ей руку, это вызывает улыбку у Милы. Мне почему-то захотелось так сделать.

— И где мы?

— В одном очень странном месте. Его обычно называют спальный район.

— Выглядит страшно, мягко говоря.

— Ты еще внутри не была.

— А зачем мы здесь?

— Хм, — притягиваю ее к себе за руку, что еще в моей руке, — Милка, ты же поехала со мной? Значит, готова к другой стороне моей жизни. Там, куда падать больно и мерзко. Здесь нет красоты и изящества. Только жизнь, шрамы и боль. Еще одиночество. Готова? Пойти со мной?

Она смотрит на меня завороженно, будто рассказываю ей сказку. Такую теплую, мягкую, укутываю своей речью. Но это не так. Я говорю о том, что мой мир другой, не такой как ее. Мы из одинаковых семей, но пути наши разные.

— Идем, Глеб Навицкий, — сжимает мою руку, глаза свои пьянящие не отводит, смелая.

— Ну идем, балеринка.

Тот же подъезд с кошачьей мочой. Второй раз нет той тошноты и головокружения. Наш организм странный механизм. Есть такая штука, как привыкание. Нам многое со временем становится привычным. Запахи, ощущения, чувства, боль.

Милка еще крепче взяла меня за руку. Сново это слепое доверие, что так и стучит в мою закрытую душу. На ней замки, в нее никто не должен заходить. Мои чувства, моя жизнь, мои мысли — под запретом для всех.

— Тут… тут чем-то пахнет, Глеб.

— Я знаю. Кот нассал.

— Боже!

— Не дыши, мы уже почти пришли.

Звоню в дверь к Марату. У него снова какая-то вечеринка. На этот раз, как он выразился, только для своих. А я для него свой. Друг, как он меня называет.

Открывает сам хозяин. Уставился на нас. Я в костюме, держу Милу за руку, выпустить, значит, лишить себя поддержки. Не готов, уже не готов. Она в красивом вечернем платье, прическа чуть потрепалась, но от этого она еще прекраснее, пряди спадают на плечи, на лицо, оживила эту маленькую статую.

— Привет. Мы войдем? — спрашиваю я Марата, тот выпучил на нас глаза. Мы в этой обстановке все еще нелепы, чужды. По одну сторону моя жизнь, где деньги правят балом, где за тебя судьбу решают родители, где каждый твой шаг расписан еще до твоего рождения, по другую сторону — другой мир, вот такой противоречивый, где скорость, запах бензина, липкий от бухла пол и такой человек как Марат, что садится ко мне в машину и просит гнать, тот, кто называет себя моим другом. Я между этими мирами, балансирую. И зачем-то тяну за собой Милу. Но только я эгоист. Потому хочу, чтобы сейчас она была здесь, со мной.

— Бл*ть, Нава, ты ли это? И кто эта прекрасная фея? — он разглядывает ее, придурок.

— Фея — моя жена. Мила Навицкая, усек?

— Да не тупой. Все понял. Проходите!

Мила оглядывается, если не озирается. Если ей и противно, то виду она не подает. Делает такие маленькие аккуратные шаги в сторону комнаты. Слышу тот противный звук прилипающей подошвы к полу. Остановилась. Думает. Поворачивает голову ко мне, в глазах уничтожающий огонь, что сражает наповал. Я вижу его языки пламени, на них то она меня и сжигает. Заживо. Хотя скорее вскрывает своими раскаленными щипцами мои тяжелые замки, проникает внутрь.

А затем проходит в комнату, с гордо поднятой головой и ровной прямой спиной. Это поражает. Ее стать, ее сила поражает. Никто не знает, кто такая Мила. Истинную себя она всегда прятала за той оболочкой, что научили показывать. А то, что внутри — ее мысли, ее чувства — они под таким же замком, как и мои. Но мой ключ к ней — это темная Мила. Она сама помогла подобрать к ней код, когда зазывно и плавно двигала бедрами, а чертята в глазах притягивали меня к себе.

Наблюдаю за ней. Мила подходит к шкафу, именуемому баром, и находит вино. Красное, полусладкое. Берет его в руки и наливает в бокал. Очень надеюсь, что чистый. Поворачивается ко мне и, глядя в глаза, делает глоток.