— Друзей так не целуют, — отворачивается от меня и выходит из машины, оставляя меня одного.

Я выхожу следом. Делаю вдох, чтобы усмирить колотящееся сердце.

— Твой выигрыш, Нава, — Кощей протягивает мне конверт.

— Сколько?

— Тридцать.

Выигрывал больше, но деньги мне не важны.

— Сколько? — в наш разговор вклинивается Мила.

— В машину сядь, мы уезжаем, — довольно грубо говорю я.

— Это все? — она не унимается, мечет в меня огненными шарами, — ты рискуешь жизнью за тридцать тысяч? Ты рисковал моей жизнью за эти гроши? Боже… — она закрывает лицо руками и, мне кажется, я слышу, как она плачет.

Домой едем молча, в какой-то густой тишине. Она давит не только на меня. На Милу тоже, я уверен. Глаза прячет, но и так я знаю, что они красные, слегка опухшие. Она все-таки плакала. Из-за меня? Из-за денег? Из-за чего, бл*ть? Чувствую себя виноватым. Такого не было никогда. А еще неудовлетворение. Оно пропитало мое тело насквозь. Хотел, чтобы она отказала мне? Получай, Нава. Понимаю, что дико хочу ее.

Дома мы расходимся по комнатам. Раньше могли выпить вместе чай с какими-то сладостями, что Мила обожает. За эти недели даже привык к этому. Навевает мысли о семье, о том, какими мы были, когда все еще было хорошо. Мила мне напоминает об этом. А сегодня пусто.

На кухне так никто и не появился.

Воспоминания из дневника Милы

Губы до сих пор покалывает. Смотрю на свое отражение в зеркале и не вижу себя. До сих пор не вижу.

Дорогой дневник, девушки все-таки глупы. И я не исключение. Его поцелуй был особенным. Для меня он был особенным. Тебе скажу: мне хотелось, чтобы он продолжался, чтобы Глеб не отстранялся от меня. Глупая была идея соглашаться с ним ехать на гонки и садиться в машину. Его “друзья” полосуют хлыстом по моему и так раненому сердцу.

Снова всматриваюсь в свое отражение: губы те же, но хочется постоянно их касаться, словно они хранят тепло его губ, глаза широко раскрыты, неестественно блестят, щеки пылают. Где Мила? Ее нет.

Рукой провожу вдоль шеи, там, где вчера касался он. Обжигает, мне кажется я вижу эти следы. Только я и вижу. Опускаю руку ниже, пальцами прохожу по ключице, спускаюсь к груди, слегка сжимаю. Представляю, что это его руки. Теплая ладонь, даже горячая. Пальцами провожу по соску — простреливает внизу. Возбуждающе, лишь от одного еще невинного касания. Закрываю глаза и представляю Глеба: как бы он смотрел на меня, как касался, как целовал, что бы сказал? Дышать начинаю чаще. Распахиваю глаза — передо мной совсем безумная девушка, в ее глазах искры, они горят как бенгальские огни, на щеках густой румянец.

Отворачиваюсь. Это стыдно. То, что я хочу сейчас — стыдно. Если об этом кто-то узнает, боюсь представить, что будет со мной.

Только напряжение, что появилось внутри, будто комок чего-то противного, жгучего. Хочется избавиться от него, распустить как клубок ниток. Самое ужасное, я знаю, что помогло бы мне это сделать. Нужна разрядка.

Но не могу, я просто не могу.

От злости и от беспомощности бью кулаком по зеркалу. Порочное изображением не меня никак не исчезает, напротив, улыбается, облизывает сухие губы, увлажняет их. Вижу, как рука опускается вниз за резинку трусов. Девушка в отражении склоняет голову вниз и шире расставляет ноги. Томный вздох, практически стон. Он эхом разносится по ванной комнате, отражается от стен. У нее ужасный голос, проникает внутрь и закрепляется там.

Клубок внизу живота, он такой горячей, разматывает свои нити, а потом заворачивает их в какую-то пружину. Внизу влажно, я чувствую это своими пальцами. Движения медленные, но заставляют желать большего, чтобы он касался меня, он трогал. Стоит только представить, что вместо моей ладони окажется его, вместо моих пальцев его — снова простреливает, на этот раз сильнее. Пальцами чувствую пульсацию, от нее исходит тепло, по длинным нитям клубка оно разносится по телу. Приятно. Очень приятно. Я будто взлетела и зависла в пируэте. Высоко-высоко.

Осознание произошедшего накрывает с новой силой, более мощной. Смотреть на себя сил нет. Чувствую на себе грязь. Это грязное дело — заниматься мастурбацией. Как мне теперь смотреть в глаза Глеба, зная, что именно его представляла на пике перед своим падением?

На кухне тишина. Это хорошо. Не хотелось бы встречаться с Глебом, по крайней мере, не после того, что было.

Быстро одеваюсь и еду на занятия. Внутри раздрай. Меня раздирает чувство вины и удовольствия. Очень полярно. Когда ты смеешься, а в глазах стоят слезы отчаяния. Хочется танцевать, но для себя. Чтобы никто больше не видел. Стряхнуть всю грязь, что налипла.

На классе сажусь в самый угол, чтобы никто не заметил. Глупо, я боюсь, что по моему лицу можно все понять. На нем будто мигает красная лампочка. Вижу спины девчонок, они что-то шепчут, иногда оборачиваются и смотрят в мою сторону. Нет, этого не может быть, это не правда. Они не могут понять, что я своим руками довела себя до оргазма.

Зойка сидит рядом, ничего не спрашивает и не говорит. Благодарна ей за это. Ответов все равно у меня нет.

Я дошла до той грани, когда готова выпустить темную Милу, чтобы получить ту разрядку, о которой мечтала. А потом наказать ее, что посмела вырасти во мне. Откуда она взялась? И кто ее вскормил? Глеб. Вот ответ на мой вопрос. Но на него зла нет. Только на себя, что позволила мечтам осуществиться, а мыслям выйти наружу.