Ухмылка сошла с его лица, и он тупо уставился на меня:

– Что-что?

– Ничего, – ответил я. – Говорят, ты был на острове. Три недели как оттуда. Расскажи, как там дела.

– Да что говорить? – пожал он плечами. – Воспользовался возможностью удрать в рыбачьей лодке – и удрал. Я узнал, что большая часть Бретани теперь в руках союзников, понял?

– Как ты узнал?

– Да Эзра сказал мне, Эзра Скалли. Почти всю оккупацию слушал радио. Регулярно принимал передачи Би-би-си.

– Я полагаю, большинство местных жителей были вывезены на Гернси полгода назад, да?

– Правильно. Как раз после того, как они уехали, прибыли диверсанты-водолазы.

– Чего же тебя-то держали?

Он пожал плечами:

– Им нужны были лоцманы для бухты и пролива. Ты знаешь, что такое пролив Ле-Курсье. Они все время теряли лодки, понимаешь?

– Поэтому они держали тебя и Эзру?

– Вот именно.

– А еще кто там?

– Джетро Хьюс у себя на ферме со своим сыном Джастином. Семье Джерри требуется молоко, как и всем прочим. Еще доктор Райли, они и его держат. Говорят, «не хватает армейских врачей».

– А Сеньор?

– Погиб при обстреле в прошлом году, а она все еще там, Симона. Теперь она – Сеньор.

– Потому ей и позволили остаться? Потому что она – Сеньор?

– Может быть, я не знаю, – пожал он плечами. – Шлюха, вот кто она, так ее надо называть. Со своим хахалем Штейнером. Сеньор? Немецкая, шлюха – это больше подходит.

Голос мой, когда я заговорил, отвечая ему, казалось, принадлежал не мне, а кому-то другому, исходил извне:

– О ком ты говоришь?

– О Симоне. О Симоне и этом ее хахале – Штейнере. Всего-то унтер-офицер, а они относятся к нему как к самому фюреру.

– Врешь, – сказал я.

– Вру? Да я их столько раз видел, скажу я тебе, и как она позировала перед ним – голая, вот бы ты поглядел, поверь мне! – Тут он вспомнил, и лицо его стало медленно растягиваться в коварной ухмылке. – Ну да, я забыл. Ты же был в нее влюблен. Эх, бедолага Оуэн, Крошка Морган. Небось сам бы хотел за ней приударить, а? Тебя-то я не виню. Ей-богу, я мог бы дать ей кое-что незабываемое.

Тут он расхохотался и ткнул меня в плечо с тем же полупрезрением, которое я так хорошо помнил с детства.

Я сильно ударил его по лицу, и ко мне вернулся мой прежний голос, когда я сказал:

– Люди не меняются, Джо. У тебя всегда была поганая пасть.

Он удивленно дотронулся до лица, ярость прорвалась в нем и закипела, как горячая лава, извергающаяся на поверхность. Он рванулся вперед, готовый избить меня так, как он любил это делать в прежние времена.

Но времена изменились, изменился он, изменился Оуэн Морган. Я не оставил ему ни одного шанса. Правой ногой я ударил его в пах так, что мог бы сделать его калекой на всю жизнь, не будь я в пляжных сандалиях на веревочной подошве. Он с криком согнулся, но удар коленом в лицо снова его выпрямил.

Он упал на спину и, задрав ноги, стал перекатываться, корчась от боли. Я присел на корточки рядом с ним.

– Пока не смотри, Джо, но, кажется, я расквасил тебе нос.

Он уставился на меня с ненавистью, а я поднялся на ноги, обернулся и увидел старшего сержанта Гранта, стоящего по другую сторону колючей проволоки. Когда я подошел ближе, он вытянулся во фрунт и отрапортовал:

– Полковник, дама послала меня сказать: если вы хотите есть, то лучше прийти сейчас.

– Поделом, – кивнул я в сторону Сент-Мартина, который сидел, держа обе руки между ногами. – Останьтесь с нашим приятелем, пока он не сможет ходить, а потом доведите его наверх. Нам еще нужно кое-что обсудить.

Рука его метнулась к козырьку, и без всякого выражения на железном лице он повернулся и пошел сквозь колючую проволоку, а я стал взбираться вверх по тропе.

На полпути я остановился, тяжело дыша, но не от усталости Неужели это правда? Возможно ли, что это – правда? Нет, никогда не поверю, никогда. Ненависть к Джо Сент-Мартину подступила желчью к горлу. Наверное, если бы я вернулся на берег, я мог бы и убить его, поскольку черная кельтская злость – моя валлийская суть – проняла меня так, как это бывало и раньше в минуты напряжения и тревога. Потребовалось настоящее физическое усилие, чтобы заставить себя продолжать подниматься по тропе к дому.

Самой очевидной разницей между Фитцджеральдом и мной надо считать то, что мой отец родился в деревенском доме из двух комнат и зарабатывал себе на жизнь, рыбача у побережья, а Фитцджеральд был сыном одного из самых богатых банкиров Америки и со временем должен был унаследовать дело. Вместе с новоанглийской спесью все эти обстоятельства воздвигали между нами неодолимое препятствие. Оглядываясь назад, я понимаю, что должен был относиться к нему добрее, но так уж устроен человек – он подвержен влиянию всего, что с ним происходило, изменить себя ему трудно. Фитцджеральд был отмечен печатью принадлежности к богатейшим людям Америки, так что для него даже принстонское образование было бы чрезмерным, а я рос как нечистокровный бретонско-валлийский отпрыск крестьянского рода, несмотря на деньги моего отца и обучение в Оксфорде, и слишком скор был на то, чтобы хвататься за нож, в отличие от добропорядочного джентльмена, считающего мужской забавой подставлять свою физиономию под удары какого-нибудь высокомерного любителя бокса.