– А Гранвиль и его жена? Они уже наверняка связались с властями. Земля горит у вас под ногами, де Бомон. Вы с самого начала заблуждались. Нам не нужны ни вы с вашими советами по поводу того, как надлежит править Францией, ни ваши рубаки.

Марсель шагнул вперед, но де Бомон остановил его:

– Подожди, дай ему выговориться.

– Величие страны в душах ее граждан, а не в размерах ее колоний. А Франция – это прежде всего народ. Так или иначе, французский народ по горло сыт теми страданиями и кровью, которые выпали на его долю, начиная с тридцать девятого года. Народ, но не вы, полковник. Вы не можете остановиться, даже если бы желали.

– Все, что я делал, я делал во имя величия Франции, – сказал де Бомон.

– Скажите лучше – к вящей славе Филиппа де Бомона. Вы сами-то чувствуете разницу?

Де Бомон выглядел совершенно подавленным, и впервые за все время Гийон почувствовал, что перед ним старый человек.

Дверь закрылась, засовы лязгнули.

– Целая речь, – сказал Грант после долгого молчания.

– Абсолютно бесполезная, – устало проговорил Гийон, садясь. Он обхватил голову руками.

– Тем не менее послушать стоило, – сказал старик и похлопал его по плечу.

Де Бомон стоял у огромного окна в башне и смотрел на море. У горизонта еще горело яркое закатное пламя, сумрачная громада острова Иль де Рок темнела вдалеке.

Зрелище было великолепное. Он открыл створку окна и глубоко вдохнул морской воздух.

Вся жизнь, он знал, представляла собой бесконечную цепь начинаний и завершений, Дьенбьенфу. Он стоял тогда на бруствере окопа под проливным дождем. Триколор медленно полз вниз по флагштоку, и низкорослые желтолицые крестьяне с рисовых полей толпой хлынули вперед, чтобы схватить его и тех немногих, кому удалось спастись.

Потом был Алжир. Годы кровавой бойни. Смерть подстерегала в горах и на городских улочках. Он верил, что цель оправдывает средства, но если цель оказалась недостижимой, что тогда? Как быть, если судьба отвернулась, оставив люден с руками по локоть в крови, пролитой безо всякой видимой цели, без надежды когда-нибудь ее отмыть?

Безотчетная тоска овладела им. Все сгорело внутри, и вместо сердца была лишь горсть холодной золы.

Де Бомон смотрел вдаль и чувствовал, что жизнь прожита зря, что уже подведен последний итог, и все, к чему он так стремился, оказалось химерой. Что все сказанное Раулем Гийоном – правда.

Он подошел к камину, пристально посмотрел на старый боевой штандарт и кивнул, как будто принял одному ему известное решение. Потом поднял трубку телефона, нажал на кнопку:

– Вызовите ко мне Жако.

Он подошел к узкой двери, открыл ее и остановился на пороге маленькой спальни. Энн Грант сидела на стуле у огня, Фиона лежала на кровати.

Обе женщины встали. Де Бомон церемонно поклонился и отошел в сторону:

– Пожалуйста, прошу вас.

Они растерянно переглянулись и вышли из комнаты.

– Что вы сделали с моим отцом? – спросила Фиона.

– Не беспокойтесь, с ним ничего не случится, даю вам слово.

– А Рауль Гийон?

Де Бомон улыбнулся:

– Вы многого не знаете. Капитан Гийон в настоящее время находится вместе с генералом Грантом. Если не считать ссадины на лице, с ним все в порядке.

– Вы ничего не сказали о полковнике Меллори, – осторожно заметила Энн.

– Мне достоверно известно только то, что в настоящее время никто не знает, где он находится.

Раздался стук в дверь, и вошел Жако.

– Направляйтесь на «Фоксхантер» и подготовьте его к выходу в море.

– Я так и предполагал. Мы уходим?

– Это было бы разумнее всего. Даже если Меллори ничего не успел сделать, Гранвиль сейчас уже определенно связался с французскими властями. Видимо, затем они введут в курс дела британскую разведку, и я вряд ли ошибусь, если предположу, что очень скоро k нам пожалует что-нибудь вроде официальной делегации.

– Куда мы пойдем? В Португалию?

– Вы – возможно, но не я, Жако. – Филипп де Бомон вынул из портсигара сигару. – Через полчаса мы выйдем в море и пойдем к Джерси. Вы высадите меня в Сент-Хельере и после этого будете совершенно свободны. Вы и все остальные.

Глаза Жако сузились:

– Джерси? Зачем вам понадобилось идти туда?

– Потому что там аэропорт, дорогой мой Жако, а я намерен вылететь в Париж, завтра, утренним рейсом.

– Да вы с ума сошли! Вы же и десяти шагов не пройдете по Елисейским полям, как вас узнают!