– Ты думаешь, надо отпустить Вики?
– растерянно спросил Аяз.

– Ты баран?
– не выдержал хан.
– Она ждет твоего ребенка! Она твоя жена! Ты добился всего и хочешь убежать от ответственности? Сам отказаться от своей шабаки? Совсем рехнулся?

– Ты же сказал, что шабаки только у вождей бывает.

– Мало ли что я сказал!
– толкнул его плечом отец.
– Шабаки - это та, которая делает тебя больше, чем ты есть.

– Спасибо, - внезапно вскочил Аяз.
– Спасибо, дадэ! Ты меня просто спас! Я знаю, что буду делать!

– --

Ну, хоть кто-то знал, что ему делать. Таман вот не знал. Она здесь. Возле его шатра. И дыхание сбивается, и руки трясутся, и внутри жаждущая пульсирующая тьма. И какое ему дело до Оберлинга?

Милослава смотрела внимательно и строго, и хан прятал глаза, не желая ее жалости. Она всегда понимала его слишком хорошо.

– Зайдешь?
– предложил он с нервной усмешкой.

Леди Оберлинг знала степные обычаи - недаром она когда-то всерьез думала стать его женой. Если женщина заходит в шатер мужчины - она соглашается на всё. Но... был ли в ее жизни мужчина, так ее любивший? И стоит ли противиться искушению, если лучшие годы уже позади, даже дочь уже вылетела из гнезда, и всё, что ждет впереди - лишь старость? Ей уже сорок. В этом возрасте южные женщины уже считаются зрелыми и мудрыми матронами. Многие из них уже бабушки. Так просто сделать шаг и взглянуть в узкие черные глаза - словно она всегда этого ждала, жила ради этого момента.

Закусив губу, Милослава жалобно поглядела на него и вдруг, шагнув вперед, прикоснулась ладонью к его лицу. Таман всё понял. Так гладят ребенка, успокаивая и мягко приводя в чувство. Было больно. Опять. Всегда. Она только и делала, что причиняла ему боль.

– Дура, - оттолкнул он ее.
– Не трогай меня, чтобы я не сделал того, о чем мы оба будем всю жизнь жалеть.

Он по-прежнему любил ее сильнее, чем себя. Ну затащит он ее силой - и что дальше? Сейчас он осознавал, что и соблазнить ее не составит никакого труда. Она нуждается в утешении. В его силе. Вот только завтра она возненавидит его навсегда, и он отступал, вдруг понимая, что всё, о чем он мечтал, совершенно неправильно.

– Ты будешь жалеть?
– с грустной улыбкой спросила Милослава.

– Я?
– вскинул брови хан.
– Думаешь, мне недостаточно сожалений? Думаешь, я вообще умею о чем-то жалеть? Глупости! Ты сделала меня сильным. Знаешь, как делают хорошую стальную саблю? Ее раскаляют на огне, а потом резко окунают в воду. Она шипит, остывает и становится прочной. Это называется закалкой. Ты закалила меня, Мила. Я ни о чем не жалею.

– Я сейчас сойду с ума!
– схватилась за голову женщина.
– Я не понимаю тебя, не понимаю себя!

Таман криво усмехнулся и вдруг ударил ее по щеке - не сильно, но ощутимо. А ведь хотелось ударить так, чтобы вышибить ее из своих внутренностей, только тогда надо бить себя, а нее ее.

– Так легче?
– зло спросил он.
– Или тебя выпороть, чтобы ты вспомнила, кто ты есть?

Женщина вскинула голову, сверкнув глазами.

– Так гораздо лучше, - звонко сказала она.
– Спасибо.

– --

Они сидели у очага на одном бревне: рядом, но не касаясь друг друга. На плечи Милославы было накинуто одеяло: ночи уже прохладные.

– Я люблю тебя, - говорил Таман, грея руки об чашку с непонятным напитком, по недоразумению называемым степняками чаем.
– Я всегда любил одну тебя и всегда буду любить.

– Ты глупец, - отвечала Милослава.
– Почему не Наймирэ? Ты ее губишь.

– Мне плевать.

– Она мать твоих детей. Она двадцать лет за твоей спиной, - завелась Милослава, а потом вдруг выдохнула.
– Да ну тебя. Ничего тебе не плевать. Ты хороший.

Она потянулась к огню, поправила сползшее одеяло, но вдруг замерла и поглядела на мужчину, не спускавшего с нее глаз.

– Ничего не изменилось, Таман, - тихо сказала она.
– Я не люблю тебя.

– Я знаю, - спокойно ответил он.
– Это уже не важно.

Действительно, внутри больше ничего не болело. Он осознавал, что всегда мог получить ее и всегда отпускал, а, значит, она просто не его судьба. Не так уж и хотел, получается. Вот Степь он хотел. Ради Степи он был готов на всё.

Он всё ещё любил Милославу, но теперь она не была недостижимой мечтой. Сегодня он мысленно уже овладел ей, даже оставил ее себе, даже прожил внутри себя другую жизнь. Теперь она была просто женщиной, не богиней, не звездной кобылицей, не идеалом. Сейчас он разглядел морщинки вокруг глаз, седую прядь в волосах, которые были темнее, чем он помнил. Страшная усталость навалилась на его плечи.