В такую жару в Славии и уж тем более в Степи никто не носит чулок. На женщине было самое тонкое ее платье и небольшие батистовые панталоны, наспех купленные в приграничной лавке. Под муслиновым подолом, задранным для удобства, были не только голые коленки, но и обнаженные бедра, куда, не отрываясь от шелковистой женской кожи, скользила сейчас мужская ладонь.

Милослава уже давно забыла, что она женщина. Что ни говори, а разница с супругом в двадцать лет давала о себе знать. Шестидясетилетний Максимилиан, хоть и оставался по-прежнему породисто-красив, давно уже приходил в ее комнату вечером просто поболтать. Милослава любила мужа, обожала, боготворила, не представляла своей жизни без него. Она сидела у его ног, склоняла голову на его колени, целовала руки - по-другому любить она просто не умела. В их паре она всегда была меньшей, хотя порой ей говорили, что лорд Оберлинг порабощен своей красавицей-женой. Она безмерно уважала супруга, восхищалась его силой, острым умом и справедливостью, была благодарна за доброту и заботу. Ей казалось, лучше жизни и представить нельзя.

Но сейчас весь ее мир разбивался вдребезги об этот горящий взгляд черных глаз и дрожащую мужскую ладонь на бедре. Максимилиан любил ее. Но вот так не смотрел ни разу.

Ей пришлось встряхнуться, чтобы вспомнить, зачем она действительно приехала сюда. Могла бы - надавала бы себе пощечин.

– Я приехала за Викторией, - твердо сказала она.

Говорить надменным холодным тоном и ставить на место наглецов одним лишь взглядом она умела всегда.

– Ты приехала ко мне, - глухо сказал Таман.
– Одна. В мой дом.

И она не могла не ответить, ведь это было правдой. Она вообще никогда не могла ему врать.

– Да.

Хан протянул руки, сдергивая ее с седла, поставил на ноги (которые отчего-то подкосились) и сделал длинный шаг назад.

– Добро пожаловать в мой стан, леди Оберлинг, - сухо сказал он.

И Милослава поняла, что всё она придумала. Никто не закинет ее на плечо и не поволочет в шатер. Никто не прервет ее возмущенные крики поцелуем. Это было хорошо, хоть и несколько разочаровывало. Зато она вдруг разом успокоилась и даже смогла улыбнуться.

– Моя дочь...
– начала она.

– Теперь и моя дочь тоже, - продолжил степняк.
– Я поженил их с Аязом. Не кричи, он ничего ей не сделал, не принудил, не обидел. Я бы с радостью вернул ее Тэлке, но как можно поступить так со своим ребенком? Я видел в нем себя. Он жить без нее не смог бы.

– Ты же смог, - возразила уязвленная женщина.

– Смог? Жить?
– в голосе Тамана слышалась горечь.
– Ну если это жизнь - каждый день вспоминать тебя... то да, пожалуй, смог. Аяз не такой как я. Он не голодал в детстве. Он не знал холода, от которого трескаютсякамни. Он не дрался за последнюю корку хлеба с псами и с собственными братьями. Я могу жить без еды, без воды, без шатра и даже без сердца. Не хотелось бы, чтобы мои дети научились этому.

– Не заговаривай мне зубы, - резко прервала поток откровений Милослава.
– Где моя дочь?

– Ты никогда не щадила меня, - ухмыльнулся Таман.
– И это правильно. Я не хочу жалости. Нет здесь Виктории. Она в Ур-Тааре.

– Твою мать!
– остановилась леди Оберлинг.
– Тогда мне нужно в Ур-Таар.

– Непременно, - кивнул мужчина.
– Завтра поедешь. Сегодня ты моя гостья.

– Я хочу сегодня, - упрямо ответила женщина.

– Сегодня хотеть буду я, - неожиданно и твердо ответил степной хан.
– Я хозяин, ты гостья. Вот о чем ты сейчас подумала?

Щеки у Милославы залила краска. О чем она подумала - было совершенно ясно. А Таман вдруг расхохотался как мальчишка. Он вообще будто помолодел лет на десять.

– А где все?
– внезапно заметила она.
– Женщин нет.

– Нет, - согласился хан.
– Забой скота. Здесь только мужчины. Мы теперь живем в шатрах с весны до середины лета. Затем женщины моего рода возвращаются в город. А мужчины готовятся к большой ярмарке. На Хумар-дане я договорился о продажах мяса и шкур. Скот проверяют, сортируют. Часть погонят в Славию, часть оставят на зиму, но в основном - под нож. Будем солить, вялить, коптить. Потом уборка зерна. Хлопок уже собрали. Потом виноград. Да ты и сама знаешь, как много работы на исходе лета.

– Сколько раз сеете зерно?
– полюбопытствовала Милослава.

– Один. Я пробовал два - не успевает вызревать.

– А если озимые?

– Что значит "озимые"?
– не понял хан.

– Зерно можно сеять осенью за три-четыре седмицы до первого снега. Так делают в Пригорьях. У нас холодно, мало солнца и короткое лето. Пшеница зимует под снегом и уже весной начинает расти. Такая успевает у нас вызревать, правда, не колосится, остается низкой. Но урожайность хорошая. У тебя здесь вообще к маю можно убирать будет. Можно спокойно посеять яровое зерно - вот и второй урожай.

– Это какой-то особый сорт?
– заинтересовался хан.
– Морозостойкий?

– Да, - кивнула женщина.
– И рожь еще так сеют, и овес можно, но он более нежный. А рожь даже лучше стоит, чем пшеница. Но, конечно, нужен снег.
– На то у меня есть маги, - кивнул Таман.
– Мне нужно такое зерно. Где его купить? Я успею засеять в этом году, времени полно. Дай мне рекомендации торговцев.

– Я напишу тебе письмо и сама куплю зерно и рожь. Я ведь только на Викторию взгляну и домой. Меня сыновья ждут.